Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: взаимоотношения (список заголовков)
19:04 

Бонни и Джас. Часть первая. Начало истории

Вера - предшествие чуда
Бонни Тригвейсен была прекраснейшей девушкой во всем Вестланде. Хотя, как любил говорить ее отец, граф Ульрих, второй такой не нашлось бы и во всей Норвегии. Тонкие, пушистые волосы струились по ее голове темным водопадом, обрамляя немного бледное лицо с правильными чертами. а в умном и благородном взгляде серо-зеленых глаз неизменно сияла и искрилась жизнь! Но будь младшая из девочек Тригвейсен пустой глупышкой, открывающей рот невпопад, или - чего хуже - коварной и расчетливой стервой - вряд ли бы ей восхищалось все графство. А люди любили ее, и любили искренне - ее звонкий смех с утра до вечера оглашал окрестности поместья. Глянешь на нее: она любезничает с соседкой, а секунду назад гонялась за бабочкой, желая подарить ее приболевшей племяннице, или кормила приблудившегося к богатому дому котенка. То с упоением копается в плотной земле, обихаживая новое растение - цветок или куст - сада, то кусочек ее яркого платья мелькнет в тени деревьев, где в легких плетеных креслах отдыхали старшие братья и сестры, то вдруг, переодевшись в джинсы, с гиканьем прыгает в седло самой норовистой лошадке и отправляется на конную прогулку. Такова была Бонни Тригвейсен.
Поэтому неудивительно, что приехавший погостить в поместье молодой аристократ Джаспер Велорум, увидев красавицу, полюбил ее с первого взгляда. По сравнению с живой и немного ребячливой Бонни Джас являл собой образец хладнокровия и неземной мудрости. Мало кто знает, о чем говорили эти двое, отправляясь в пеший поход в горы, или на конную прогулку, или сидя возле мраморного фонтана в саду, но вскоре в огромной семье Тригвейсен зашел разговор о свадьбе.
- Это несправедливо! - рассеянно молвила Ингрид Тригвейсен, самый первый ребенок старого Ульриха, качая на коленях своего четырехлетнего сына Харальда. - Бонни слишком юна, чтобы выходить замуж. Тем более, Джас ей совсем не пара.
- Прикуси язычок, Ингрид! - подал голос Бьерн, самый любимый брат виновницы предстоящего торжества. - Наследник Велорумов богат, знатен, красив, и этот брак только укрепит наше положение в обществе. И еще: Джас любит Бонни, а это самое главное.
- Похоже, Ингрид думает, что мы чересчур избаловали Бонни! - залился хохотом Хаскен. В нем характерные черты рода, давшего жизнь стольким прославленным викингам, проявились наиболее сильно - властность, трудолюбие, упорство, стремление к полной и безоговорочной победе. Заходящее солнце вызолотило его светлые волосы, бликами заиграв на густой бороде, которую Хаскен носил, подражая древним предкам, не раз виденным на портретах в семейной галерее.
- Ингрид просто переживает, как сложатся отношения между Джасом и Бонни. К тому же, с ее свадьбой гездо Тригвейсенов опустеет, потому что из него улетит последний птенец. - Фрейнхильд, которую в семье называли "голосом мудрости" или "голосом совести", легко раскачивалась в кресле.
- Но, Фрейнхильд, не думаешь же ты, что Бонни должна всю жизнь просидеть в четырех стенах, только бы папа и мама были счастливы? - от неожиданности Ингрид приподнялась в кресле, пристально вглядываясь в черные глаза сестры. - И потом, я бы не хотела, чтобы ее семейная жизнь складывалась так, как у нас с Годриком...
Братья моментально насупились, вспомнив, как часто Годрик Хейгельгард, весьма преуспевающий промышленник, пропадал в различных поездках. Ингрид понимала, что на его заработке зиждется благосостояние семьи, но все равно безумно скучала по мужу, вспоминая, как весело они проводили время еще каких-то пару-тройку лет назад.
Ингрид вхдохнула и прижала к себе сынишку.
- По крайней мере, у меня есть ты, мой прекрасный... А вы, мальчики, поймите, что не все в жизни основывается на первоначальной страсти и на заботе о клане. Любовь рождается постепенно.
Братья не нашли, что ответить, поэтому просто промолчали, сосредоточенно запыхтев трубками. Едва начавшаяся свара постепенно спала на нет.

Совершенно не подозревая о той тревоге, которую она невольно поселила в сердцах старших членов клана Тригвейсен, Бонни готовилась к предстоящему торжеству. Иногда ей казалось, что Джас - это тот идеальный принц, о котором она мечтала с детства, а иногда на место радости и предвкушению шоколадно-ванильной сказки приходила неуверенность. "А что, если я не буду с ним счастлива?" - иногда вопрошала себя Бонни. И, чем ближе было к венчанию, тем чаще в голове появлялась эта мысль.
- Что тебя тревожит, дорогая? - обычно спрашивал молодой Велорум. - Я могу чем-то помочь?
- Со мной все в порядке, - неизменно отвечала она, прогоняя прочь глупые мысли. Да они и сами отправлялись восвояси, стоило ей только успокоиться в горячих объятиях Джаса, глядя в его глаза цвета чистого изумруда, в которых так легко читалось: "Люблю...".
В день венчания на Бонни надели длинное белое платье, непокорные пушистые пряди переплели нитками жемчуга, убирая их под фату, соответствующую брачной церемонии. Самая красивая девушка графства в наряде невесты стала казаться еще прекраснее.
Произнесение всех подобающих случаю клятв и обещаний, золотой ободок кольца на дрожащей руке, легкий поцелуй через фату - в церкви, и страстный, все более продолжительный - в огромной гостиной, где гости за накрытыми столами через каждое мгновение желают молодым сладкой жизни, брошеный букет, тут же исчезнувший в поднятых руках молодых девушек, мамины слезы и объятия, шепот: "Вот ты и выросла, дорогая моя девочка...", уверенные и спокойные руки Джаса, поднявшие ее в воздух - все это казалось Бонни ожившей мечтой.
"Да, - подумала она прежде, чем захлопнулась дверь спальни молодых. - Я действительно начинаю новую жизнь!".

Медовый месяц молодые супруги решили провести в Англии, в поместье Велорумов со смешным названием Зеленое. Услышав, что там выращивают лошадей, да еще и чистокровных иноходцев, Бонни настояла на немедленном вылете в страну дождей и туманов.
Глядя через иллюминатор на прекрасные фьорды Норвегии, ее холмы и снежные вершины, на аккуратные домики земляков, Бонни ощутила прилив гордости за родину. Нет, Англия никогда не станет ей домом, эта страна навсегда останется тихим местом медового месяца, где они с Джасом найдут уединение для своей любви. Часть ее сердца все равно останется в Норвегии, на берегах холодного моря.
"Я вернусь! Обещаю тебе!" - шептала Бонни, а самолет все набирал высоту.
Утро. Яркие солнечные лучи пронизывают зеленую лужайку перед домом, добираясь и до широкого крыльца, где на уютной софе расположились Бонни и Джас. Молодой человек бережно обнимал ноги своей возлюбленной жены, а та, полулежа и опираясь на цветастую подушку, читала вслух главу из "Унесенных ветром" - как оказалось, им с Джасом безумно нравилось это произведение, несмотря на то, что оба уже перечитывали его раз двадцать.
- "Всей Атланте было известно, что Бонни Батлер держит отца в кулачке, а он выполняет любую ее прихоть", - выразительный голос новой миссис Велорум, как казалось Джасу, придавал еще большее очарование книге.
- Это правда, моя хорошая! - Джас легко пощекотал босую пятку жены. - Не знаю, как насчет Бонни Батлер, а Бонни Тригвейсен-Велорум точно держит в своих руках и Норвегию, и Англию, и даже меня!
Молодой человек расхохотался, откинув назад длинные светлые волосы и прищурив глаза.
- Да ну! - восхитилась Бонни. - Норвегия, Англия еще куда ни шло, но насчет тебя...
Девушка недоверчиво помотала головой.
- Ты сомневаешься? - брови Джаса удивленно поползли вверх.
- Как я могу держать тебя в руках, когда ты свободная личность и живой человек? Нет, мой милый, я держу тебя в своем сердце. В другой его половинке. - Бонни безмятежно откинулась на подушку.
- А первая половина кому? - не понял Джас.
- Первая - Норвегии. Джас, Джас, ты был у нас дома, ты все видел! Посмотри - Англия красива, величественна, у нее богатое историческое прошлое и не менее шикарное настоящее. Но, вспомни, вспомни, как прекрасна и живописна Норвегия, вспомни, как захватывает дух, когда ты поднимаешься высоко в горы, как может сограть, успокоить и придать сил этот край! Иногда мне кажется, что я живу, пока существует моя родина.
Джас внимательно посмотрел на одухотворенное лицо молодой жены, пылающее страстью и нежностью, которые пробудились от воспоминаний об отчем крае.
- Я тебя понимаю... Я сам чувствую что-то подобное к Англии. Родная страна не может быть плохой или хорошей. К ней чувствуешь что-то такое, сыновнее... Как великан Антей, человек должен постоянно соприкасаться с землей, которая дала ему жизнь.
- Ты прав... В каждом из нас есть частичка от Антея. Неважно, будь ты человек, или побег молодого дерева, или кошка, или лошадь...
Бонни замолчала, сосредоточенно потерев переносицу.
- Боже мой, я совсем забыла! Мы же должны сегодня отправляться на конную прогулку!
Джас усмехнулся и притянул к себе Бонни.
- Приказать оседлать лошадей? Или... Бог с ней, с прогулкой? Закроемся в спальне и скажем, что нас нет дома? М-м-м?
Бонни нежно чмокнула его в ухо, не переставая крепко обнимать.
- Сначала прогулка, а потом закроемся! Хоть на неделю!
- Только о еде не забывай! - подмигнул ей Джас.

Выехать удалось только через час. В белом костюме для верховой езды, затянутая в черный корсет, в черных сапогах, удачно сидящих на стройных ножках, Бонни великолепно держалась в седле. Длинные волосы развевал ветер, она раскраснелась от быстрой езды, осаживая норовистого белого коня и что-то крича мужу, ненамного отставшему от нее.
- Я выиграла! - восторженно заявила она, как только черный конь Джаспера поравнялся с ее иноходцем. - Сегодня мое желание!
- Твое, твое! - успокоил ее Джас и, наклонившись с седла, поцеловал Бонни. - Поскакали домой!
- Давай. Езжай вперед, я догоню!
- Ты нормально себя чувствуешь? - чуть нахмурился Джас.
- Да, не беспокойся. Просто хочу проехаться в одиночестве, как дома.
- Моя королева...
Он взъерошил ей волосы на макушке и пустил коня в галоп. Длинноногий жеребец Джаспера легко перемахнул через живую изгородь, отделявшую в поместье лужайку для барбекю от конной площадки. Кусты были невысокими, в Вестланде они с Бонни преодолевали и не такие барьеры во время своих прогулок. Джас легко развернул коня, дожидаясь жену: тоненькая фигурка на белом коне уже показалась метрах в тридцати от живой изгороди. Бонни махала ему рукой и заразительно смеялась. Джаспер невольно залюбовался молодой женой, подумав, что только избранному счастливцу в жизни могло достаться такое чудо, как она.
- Джас! - кричала Бонни, приближаясь с каждой секундой. - Джас, смотри, как я сейчас прыгну!
Джаспер замер в ужасе, страх сковал все его сознание. В этот момент совсем ничего не отличало Бонни Тригвейсен от Бонни Батлер.
- Нет! - он бросился ей навстречу, надеясь поравняться с ней прежде, чем она достигнет злополучной изгороди. - Нет, Бонни, не прыгай! Не прыгай, Бонни!
Норовистый белый конек замер, как вкопанный, и перед взглядом потрясенного Джаспера молнией взметнулось и, пролетев несколько метров, упало на землю, распластавшись, худенькое тело в белом костюме для верховой езды.
"У нее шейка сломалась..." - билось в мозгу обезумевшего от страха потери Джаса, когда он, не помня себя, подлетел к неподвижно лежавшей Бонни и перевернул ее на спину.
- Бонни... Милая... - шептал он сквозь слезы, капавшие на запачканное землей личико Бонни.
"Господи, только не это... Господи, только не отнимай ее".
Веки Бонни шевельнулись, она открыла глаза и посмотрела на мужа мутным взглядом.
- Джаспер...
Слабые руки потянулись к нему, чтобы обнять за шею. Он поднял ее, прижав к себе, и направился в дом. Бонни слабо стонала, прижимаясь ушибленной головой к груди любимого.
- Сильно ударилась, но открытых ран нет. Не переживайте, это проходит, - заверил обоих Велорумов врач, срочно доставленный в поместье вышколенными слугами. - Если в течении двух дней появятся тошнота, головокружение, слабость, потеря координации движений, провалы в памяти или другие тревожные симптомы, срочно вызывайте - есть подозрение на сотрясение мозга.
- Джас, побудь со мной! - вздохнула Бонни, здоровой рукой придерживая на голове пакет со льдом. Правая, вывихнутая и забинтованная, покоилась поверх одеяла.
- Побуду, не беспокойся. - он сел возле жены, бережно погладив ее по исцарапанным плечам, поправив лед на голове. Серо-зеленые глаза Бонни в обрамлении темных синяков смотрели жалобно и виновато.
- Я не хотела доставлять тебе беспокойство...
- Тсс, лучше ничего не говори, отдыхай. Я всегда с тобой, всегда, солнце мое. И не нужно между нами никакого официоза. Где ты, там и я. Ты упала, я тебя поддержу. Ты идешь и я иду. Ты жива и я рядом. Только будь жива, ладно?
Бонни слабо кивнула, потянувшись, чтобы поцеловать супруга. Джас бережно, но твердо, уложил ее на подушку и сам склонил голову, ища губы жены.
Когда Бонни уснула, Джас вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью и с благодарностью нащупал крестик на груди.
"Спасибо. Бонни отболеет и выздоровеет. Возможно, пережитое отобьет у нее охоту к экстремальным развлечениям... Как только ей станет лучше, мы вернемся в Норвегию, прикоснувшись к родной земле, она легко пойдет на поправку. главное, что ты, моя радость, жива..." - примерно такие мысли вертелись в голове у Джаспера. Взгляд молодого человека упал на софу, где лежал раскрытый том "Унесенных ветром". Сквозняк с тихим шелестом перебирал ее страницы.
Джас с нежностью подумал о девушке, уснувшей на широкой кровати в спальне. Ей еще много предстоит сделать в этой жизни. В первую очередь - встать во главе новой династии Тригвейсен-Велорум. Подумал - и тепло улыбнулся. Его Бонни. Его жизнь, которая только началась...

@музыка: Gregorian - Boulevard of Broken Dreams

@настроение: солнечное

@темы: Норвегия, взаимоотношения, добро, любовь, чудеса

15:46 

Бонни и Джас. Часть 2

Вера - предшествие чуда
Бонни и Джас жили счастливой семьей уже полтора года. Маленькая норвежка крепко взяла в свои маленькие ручки и дом в Англии, и поместье мужа, наведя там идеальны и размеренный порядок во всем, а Джаспер просто боготворил свою супругу, соглашаясь со всеми ее предложениями, результаты которых впоследствии полностью его устраивали. Бонни показала себя умелой и рассудительной хозяйкой, и вскоре и семья Джаса, и прислуга прониклись искренним уважением к новой представительнице клана Велорумов. Но даже став замужней дамой, Бонни поддерживала связь со своими родными, как и ее сестры. Ингрид с Годриком жили в Германии, а Фрейнхильд и Сигвальд уехали в Данию. В белом доме с мраморными колоннами, уютно затерявшемся среди зеленых холмов, остался старый Ульрих Тригвейсен со своей женой и братья Хаскен и Бьерн, приведшие под отчий кров жен.
Второе свое совместное Рождество чета Велорумов собиралась встретить в Норвегии, в клане Тригвейсен. Это было особенно важно для Бонни, поскольку в прошлом году они с Джасом на праздник к родителям не попали, остались в Англии: Бонни сильно недомогала, ожидая первенца. Джас, чрезвычайно гордый отцовством, назвал появившуюся на свет девочку Беллой, и, разумеется, пошел навстречу жене, захотевшей навестить родных, тем более, что в родительский дом на Рождество обещали приехать и Фрейнхильд с семьей. И только любимая сестра Ингрид ничего не обещала. И вообще старалась обходить тему родителей и всего, что касалось Тригвейсенов, даже в телефонных разговорах.
В аэропорту Бонни и Джаса встретили Хаскен и Бьерн. Викинги от души потискали в медвежьих объятьях сестренку, долго трясли руку Джасперу, выражая удовольствие от встречи и чуть ли не с боем оспаривали друг у друга право подержать маленькую Беллу.
- Как мама с папой? - спросила Бонни, усаживаясь в удобный "Геллендваген" Хаскена. Бьерн выбросил недокуренную сигарету и занял место на пассажирском сидении, успев ответить сестре:
- Тебя только ждут. Фрейн со своими вчера приехала. Ты ее дочку теперь не узнаешь - такая большая стала, говорит хорошо, хохотушка. Сигвальд подарил ей еще один ресторан, и теперь они хотят сына.
- А Ингрид? - поинтересовалась Бонни.
- Не спрашивай о ней при отце. - немного неуверенно ответил Бьерн. - И при маме не надо, это разобьет ей сердце. Ингрид ушла из клана.
На несколько мгновений в салоне машины повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь гуканьем малышки и шорохом шин по асфальту.
- Братья, я хочу знать все, - выдохнула Бонни после затянувшейся паузы. - Что вы от меня скрываете?
Неторопливо, внося в общий рассказ подробности и коррективы, молодые викинги обрисовали сестре весьма безрадостную картину: Ингрид ушла из клана не по своей воле, ее изгнал старый Ульрих после того, как молодая женщина весьма решительно отказалась от развода с обожаемым Годриком. Все в доме были уверены, что в прошлые рождественские праздники Хейгельгард соблазнил незаконнорожденную дочь старого Ульриха, Мору, которая появилась в поле зрения отца после замужества Бонни. Никто и никогда не узнает, кто из этих двоих был прав или виноват, поскольку сам Ульрих застал их утром в библиотеке в самом непотребном виде. Мора устроила истерику, объявив, что Годрик обманом соблазнил ее и опозорил, а сам Хейгельгард вообще не мог внятно объяснить, как он оказался в библиотеке, да еще и при таких обстоятельствах. Ингрид в этот момент дома не было, она попала в больницу с тяжелым отравлением, хотя вернулась в дом родителей, как только узнала от Гардарики, жены Бьерна, что случилось с ее мужем. И вопреки гневу отца и слезливым убеждениям Моры встала на его сторону.
- Ингрид страшно разозлилась тогда! - вспоминал Хаскен, теребя светлую бороду. - На нее смотришь - и ужас охватывает: внешне спокойная, без эмоций слушает весь этот бред, а потом как размахнется! Мора по полу покатилась от ее пощечины. Отец в бешенстве, грозит ей проклятием и изгнанием, а Ингрид спокойно встает, берет мужа за руку и объявляет о том, что сама уходит из клана.
Бонни молчала, качая Беллу и, скорее всего, жалея о том, что над ее малышкой произносятся такие слова и открываются такие тайны. Она поцеловала теплый лобик девочки, и сердце ее сжалось от предчувствия беды. Внезапно она пожалела о том, что привезла сюда свою семью.
- А вам не кажется это странным? - спросил Джаспер обоих шуринов. - Бонни было двадцать два, когда она вышла за меня замуж, Ингрид ее почти на десять лет старше. Получается, что Море должно быть хорошо за тридцать, либо ваш папа просто...
Джас запнулся, не желая ранить чувства жены и родичей, но Бонни сама завершила его маневр:
- Просто изменял маме.
- Бонни, мы не можем судить родителей, - с легкой укоризной ответствовал Бьерн. - Мора младше тебя, сестренка. И никто в доме не питает к ней родственных чувств. Гардарика часто жалуется мне на нее - девчонка наедине говорит ей и Тиере разные гадости, а когда вся семья собирается за обедом или ужином, она называет их "милые сестрички". Я пытался поговорить с Морой, но она всегда изображает неведение и удивление. Мы с Хаскеном пытались отговорить отца от такого поспешного шага, пытались успокоить Ингрид, но ты же знаешь их обоих...
- Угу, упрямые и своенравные. Сто раз будут неправы, но рогом упираются так, что тошно станет, - кивнула Бонни.
- ДНК экспертизу не проводили? - на всякий случай поинтересовался Джас, который в любой ситуации старался рассуждать здраво и прагматично.
- Нет, отец считает это унизительным, - ответил Хаскен. - Ему достаточно слова Моры и свидетельства о ее рождении, в котором записана Гейра Эриксон и наш славный папа.
Дальнейший путь домой прошел в молчании. Бонни передала дочку Джасу и прижалась к мужу, словно желая закрыть его своими маленькими ручками от большой беды. Прием дома оказался совсем не таким, какой представляла себе нынешняя миссис Джаспер Велорум: Бонни видела, каким раздражительным и грубым стал отец, от которого теперь пахло виски, как отчаянно пытается сохранить величие мама, хотя высокий лоб ее пересекали нервные морщинки. Бонни ограничилась вежливым кивком, когда отец представил ей новую родственницу, которая направилась к ней с вызывающей ухмылкой. Зато как всегда искренне и тепло приветствовали ее Тиера и Гардарика, жены старших братьев, и Фрейнхильд с Сигвальдом. Первый ужин дома прошел в обстановке всеобщей подозрительности и недоверия. Бонни с болью скользнула взглядом по двум пустующим стульям, на которых в лучшие времена сидели Ингрид и Годрик.
Страшное началось ближе к ночи. Уложив малышку и готовясь ко сну сама, Бонни почувствовала сильное недомогание, но тут же себя успокоила, списав это все на недавние роды, а также на сильный стресс от домашних новостей. Но время шло, а боль не уходила. Девушка чувствовала себя абсолютно разбитой и опустошенной, казалось, все ее тело разламывается по кусочкам, не щадя костей и мышц, раздирая все до самого нутра.
- Уйди! – молила она мужа, в очередной раз склоняясь над раковиной и отчаянно стыдясь своего жалкого состояния.
- Никуда я не уйду, моя радость. Прекращай геройствовать, – неизменно отвечал Джас.
По прошествии еще одного часа мучений молодой Велорум вызвал доктора Андерса, который вылечил не одно поколение семьи Тригвейсен. Пока врач осматривал Бонни, Джас нервно метался по балконной галерее, опоясывающей белый дом со всех четырех сторон.
- Как она себя чувствует? – участливо спросила Гардарика, жена Бьерна, выпуская в ночной зимний воздух клубы дыма. Сам Джаспер о сигаретах даже думать не мог, дабы не травмировать и без того раздраженное обоняние Бонни. Вместо ответа он покачал головой.
- Понятно, – кивнула Рика. – Джас, с Ингрид все было точно так же. Ее отправили в больницу, а Мора тем временем обработала Годрика.
- Что ты знаешь об этом, Рика?
Госпожа Тригвейсен пожала плечами.
- Только то, что Годрик не виноват, хотя отец думает иначе. Никто не верит Море, вот что. Она из той породы людей, которых можно назвать «тихушниками». Причем, все младшее поколение клана думает о ней так же. А уж как страдает Аттали из-за выкрутасов мужа, я даже видеть не могу.
Их разговор прервал доктор Андерс, попросивший Джаспера проследовать в комнату. Джас поблагодарил Гардарику, по-прежнему неспешно и с наслаждением выдыхающую клубы сизого дыма, и помчался к обожаемой жене. Врач снял симптомы болевого приступа, но причину его возникновения установить не смог, настоятельно рекомендовав Джасперу отправить Бонни в клинику на обследование. Проблема состояла в том, что даже под действием обезболивающих препаратов супруга умудрилась сохранить строптивость характера и теперь проявляла ее в полной мере, находя все новые аргументы для того, чтобы не покидать дом. Джас, как обычно, просил ее не геройствовать и послушаться доктора, хотя бы ради дочки, но Бонни все-таки добилась своего.
Дни дома текли уныло и безрадостно. Почти все время Бонни спала, просыпаясь только для того, чтобы вяло поесть и проглотить очередное лекарство. Джаспер, держа доченьку на руках, слонялся по дому или проводил время в библиотеке за ноутбуком, решая разные вопросы своего бизнеса через онлайн-конференции. И одним из его проверенных партнеров был Годрик Хейгельгард. В тот день Джас засиделся в библиотеке допоздна: англичане разрабатывали новый проект, которым руководила корпорация Джаса при поддержке холдинга "Хейгельгард". Хотя родичам и помимо работы очень много нужно было обсудить. Когда Годрик узнал, что Велорумы находятся в Вестфолле и что Бонни слегла, он пришел в жуткое волнение и посоветовал Джасперу забирать семью и быстрее ветра мчаться в Англию.
- Ты не понял еще, что там происходит? - на экране монитора было видно, как Годрик перебирает бумаги, но думает явно не о делах. - Мора очень грамотно убрала Ингрид, разыграв целый спектакль. Скажи, кто-нибудь еще ушел из клана? Или на грани?
- Нет пока, - покачал головой Джас.
- Это хорошо. Значит с Фрейн она промахнулась, а Бьерна и Хаскена еще не успела раскусить. Слушай...
Чем дольше Джаспер слушал рассказ Годрика Хейгельгарда, тем больше жалел о том, что они с Бонни сорвались в Норвегию. Потому что по словам партнера выходило, что Мора никакая на самом деле не дочь старого Ульриха (хотя он действительно какое-то время встречался с Гейрой Эриксон, погибшей пару лет назад и имеющей взрослую дочь, Мору), но тем не менее желала воспользоваться благосостоянием семьи Тригвейсен, не считаясь с последствиями. Первый шаг - проникнуть в обитель клана и оказывать влияние на "отца" был выполнен ею весьма успешно, даже Аттали не смогла сказать своего решающего и веского слова. Затем из клана и из жизни Ульриха должны были уйти все, кто мало-мальски мог претендовать на наследство. Ингрид была старшей по праву наследования, и ее Мора подставила очень четко, зная о том, что мужа и сына северянка ставит превыше всего, и вступится за них при любых обстоятельствах, не побоявшись ни гнева отца, ни его проклятий. Так и вышло - когда хитрая самозванка начала при всех обвинять Годрика, Ингрид ударила ее и ушла из клана, потому что иного выхода из ситуации не видела. Кстати, в библиотеке в тот день Годрик оказался чисто случайно - зашел скоротать время до вечернего визита в больницу к любимой и заснул с книгой на диване. А проснулся уже в соответствующей роли незадачливого любовника...
- Так что лучше уезжайте. Фрейн и Сигвальд тоже скоро вернутся в Данию, а братья-викинги, видимо, стоят насмерть. И вот еще, - неожиданно Годрик широко улыбнулся. - Если все-таки девка каким-то образом тронет вас с Бонни или кого-то еще из нашей семьи, прилетай к нам: у меня есть доказательство того, что она обманывает Ульриха. Ингрид зацепила ей перстнем прядь волос, которые я потом забрал и отнес на генную экспертизу вместе с волосами моей жены. Никакие они не родственники. Даже близко.
"Кажется, уже тронула. Иначе с чего бы моя здоровая и красивая Бонни слегла?" - подумал Джаспер и обратился к Годрику:
- А немецкие врачи что-нибудь сказали Ингрид по поводу ее внезапной болезни?
- Еще как! - хмыкнул Годрик. - Отравилась она. Или отравили. Короче, она до сих пор желудок лечит после нашего путешествия к ее семье.
Годрик бешено сверкнул глазами и добавил:
- Убил бы.
Неожиданно связь прервалась, раздосадованный Джаспер закрыл ноутбук и отправил смс Хейгельгарду, что завтра будет присутствовать на онлайн-переговорах, качнул чашку с остывшим чаем. После мерцающего света монитора глаза еще не привыкли к темноте. Дверь в библиотеку открылась, и Джаспер увидел, как к нему направляется женский силуэт.
- Бонни, ты зачем встала? Как себя чувствуешь, радость моя?
Радость в молчании подошла к молодому Велоруму и, приподнявшись на цыпочки потянулась к губам и шее мужчины. Он шутливо отпрянул в сторону и взъерошил волосы на ее макушке, как проделывал это сотни раз, дразня ее и вызывая на игру. Но в этот раз все было не так. Мягкие и шелковистые пряди, так уютно скользящие между пальцев, сейчас были жесткими и непослушными. Да и руки обнимали совершенно не так, как сотни раз до этого... Мысль о руках заставила Джаса насторожиться - он поймал правую ладонь и проворно ощупал пальцы, ища обручальное кольцо.
- Уходи, Мора, - выдохнул молодой человек.
- Только не говори, что такой интересный мужчина в расцвете сил и возможностей будет свято хранить верность своей тщедушной жене? Что ты в ней нашел кроме того, что она из семьи магнатов Тригвейсен?
Ненависть к этому бездушному существу захлестнула Джаса с головой. Разве можно ей, женщине без чести и совести, объяснить, что принадлежность Бонни к одной из влиятельнейших норвежских семей не играла никакой роли в их отношениях? Разве можно было мерить любовь Джаспера к маленькой жене и к общему ребенку теми убогими мерками, с которыми подходила к жизни эта девушка, решившаяся на обман, подлог и мало не на убийство Ингрид? Джас никогда не пытался оправдывать таких людей.
- Уйди, пожалуйста. Или я сам уйду.
- Никуда ты не уйдешь, Велорум. Вы все, богатые, всю жизнь обманываете нас, бедных, и жутко возмущаетесь, когда вам дают сдачу вашей же фальшивой монетой! А сами - презираете и стараетесь побольнее унизить нас. Отец никогда не относился к маме как подобает, стыдясь ее низкого происхождения! - яростно прошипела Мора.
- Он тебе не отец, - чисто машинально ответил Джаспер. - В вас никакого родства нет.
Мора отшатнулась от него, как от заразы, пораженная этим знанием. Потом совершенно неожиданно рванула на себе легкую блузку так, что она затрещала по швам, упала на пол и начала звать на помощь. Джас не успел даже опомниться, как дверь библиотеки распахнулась настежь, и Старый Ульрих, топая, бросился к самозваной дочери. Следом показалась бледная, но хранящая достоинство Аттали, мелькнули тени Бьерна и Хаскена, прибежали Сигвальд и Фрейнхильд.
- Папа, он опять ко мне приставал! - Мора разразилась бурными слезами.
"Артистка!", - презрительно подумал Джас, облекая нелицеприятные мысли в удобоваримую форму:
- Господа, девушка явно сгущает краски.
- Так, еще один! - загрохотал старый Ульрих. Дальнейшее напоминало театр абсудра или драматический вечер в сумасшедшем доме: отец семейства Тригвейсен, рыча, грозился разодрать "недоноска" на кусочки, Мора рыдала, Аттали и братья-викинги неожиданно вступились за Джаса, утверждая, что уж кто-кто, а он тут точно не при чем.
- Дайте я скажу! - неожиданно вмешалась Фрейнхильд. - В прошлый раз вы, отец, не желали ничего слушать, когда мы пытались отстоять Ингрид, но сейчас так не будет. Почему ситуация повторяется как под копирку? В одно и то же время? С одним и тем же человеком? Вывод только один: Мора сама провоцирует скандал с одной, только ей известной целью. И у меня главный вопрос: какой?
- Ты врешь! - взвизгнула Мора. Фрейнхильд поморщилась, но продолжила:
- Если сейчас встанет вопрос о том, что из клана должны уйти Бонни и Джас, то я всерьез задумаюсь над тем, не постигнет ли такая участь меня и Сигвальда? А вслед за нами в небытие отправятся и семьи Хаскена и Бьерна. Братишки, вам нравится такая перспектива? Мне нет. Я настаиваю на невиновности Джаса.
- Папа! - Мора подняла на Ульриха молящие глаза.
- Тише, Фрейнхильд! - вступился за самозванку Ульрих, хотя какой-то частью разума осознавал правоту семейного "Голоса совести". - Мора наша родственница, моя дочь, хоть и незаконнорожденная. У нее есть такие присущие нам качества, как прямота, честность, гордость в конце концов...
- Вы меня извините, но никакая вам Мора не дочь, - вмешался Джаспер.
- Ты не смеешь так говорить, не имея веских доказательств! - резко возразил ему Ульрих.
- Будут вам доказательства! - Джаспер вылетел из библиотеки.
- Стой, что ты задумал? - Хаскен нагнал его уже в коридоре.
- Хаскен, мне нужна твоя машина. Я лечу в Германию к Годрику, у него есть результаты теста на ДНК, который подтверждает то, что Мора вас обманывает. И присмотри за Бонни, когда меня не будет, хорошо?
В полдень в гостиную спустилась Бонни: бледная и слабая, тем не менее она держалась достаточно хорошо и прижимала к своей груди малышку. Белла беззаботно гукала и тянулась ручонками к волосам матери, явно привлекая к себе внимание.
- Родичи, кто-нибудь видел Джаса? Мне что-то тревожно.
- Сестренка, зачем встала, глупая! - к ней бросился Бьерн, до этого обсуждавший что-то с Гардарикой.
- Бьерн, я хочу увидеть Джаса, - мягко но настойчиво сказал Бонни.
- Он завтра приедет. - ответила Рика. - Джас поехал к Ингрид.
Бонни поняла все моментально.
- Где отец?
Бьерн укоризненно посмотрел на жену. Рика смутилась, но глаз не опустила и по-прежнему чувствовала себя правой.
- Бонни, - Рика встала ей навстречу. - Ничего не бойся. Мы теперь все вместе. Мы не дадим в обиду вас с Джаспером и будем настаивать на удалении Моры из дома и возвращении Ингрид.
- Пока это не важно! - Бонни старалась сдерживаться, чтобы не начать орать и крушить все вокруг на глазах у Беллы. - Сейчас я хочу видеть отца.
- Он в библиотеке, сестра. Я провожу.
Звук телефонного звонка, резкий и пронзительный, заставил сидевших в гостиной людей вздрогнуть. Рика ответила, и по мере разговора ее лицо бледнело, а глаза на нем превращались в огромные черные жемчужины. Враз посеревшие губы пробормотали невнятное "Спасибо, скоро будем".
- Гардарика? - Бьерн испугался за жену. - С тобой все в порядке?
- Со мной да. Бьерн, заводи машину. Мы поедем в больницу. С Джасом случилась беда. Бонни, останься дома...
Но Бонни уже не слушала и не воспринимала то, что ей говорят. Быстрее вихря она влетела в библиотеку, где Мора плакала на плече у отца, которого когда-то так любила Бонни. Сейчас же старый Ульрих казался девушке совершенно чужим человеком. Она без слов пнула Мору и, схватив ее за волосы, отшвырнула к стене. Потом наклонилась к отцу и посмотрела ему в глаза:
- Я тебе никогда не прощу. Никогда, никогда.
Бонни выходила из библиотеки решительно, еле сдержавшись от того, чтобы не плюнуть в лицо Море.

Джас с трудом открыл глаза и разлепил пересохшие губы, в уголках которых запеклась кровь. Почти сразу молодой мужчина почувствовал прохладу на своей щеке, легкое, осторожное поглаживание и горячую каплю, скользнувшую по ключице.
- Любимый мой...
Бонни гладила его, не переставая, все еще не до конца осмеливаясь поверить в то, что ее Джас разминулся со смертью, что опасность миновала. В широко открытых глазах Бонни стояли слезы, но больше ни одна из них не скатилась по бледному овалу исхудавшего личика. Джас попытался ободряюще улыбнуться. Бонни всхлипнула и уткнулась головой в его ладонь.
Молодой Велорум быстро пошел на поправку. Мужчину спасло то, что никакие жизненно важные органы не были задеты, дело ограничилось лишь многочисленными ушибами, переломом руки и нескольких ребер, отзывающихся болью на каждый вздох. По мере выздоровления он узнавал, что произволу старого Ульриха выразили полнейшее неодобрение все члены когда-то дружной семьи Триггвейсен: Аттали готовилась к разводу с мужем, Сигвальд и Фрейн с ней. Хаскен и Тиера собрали вещи и переехали к родителям Тиеры. Бьерн и Рика отправились в Германию к Ингрид за документами, которые станут неопровержимыми доказательствами во время суда над Морой. А вот Мора, кстати, исчезла - вместе с половиной драгоценностей домочадцев и собранием редких картин. Ее поиски ведутся на международном уровне.
- Бонни, а что с отцом? - спросил Джас, здоровой рукой поддерживая малышку, лежащую у него на коленях.
Бонни промолчала, сделав вид, что что-то ищет в сумке.
- Милая... - Джас приподнял брови, ожидая ответа. - Что с отцом.
- Не знаю.
- Вы не общаетесь?
- Больше нет. Ты все равно узнаешь когда-нибудь... Я не ушла из клана, но... Короче, в Норвегию мы больше не поедем, и теперь мое имя пишется "Бонни Велорум".
- Бонни, это неправильно. - Джас вздохнул. Белла поймала его за палец и заулыбалась. - Он твой отец. Не обвиняй его в том, в чем виновата Мора. У тебя ведь есть семья!
- Джас, но теперь ты - моя семья. Ты и Белла. И я больше не хочу об этом говорить, любимый... Я никогда не прощу отца за то, что он и Мора с тобой сделали... Теперь ты - моя семья.
Слово свое Бонни сдержала. После возвращения в Англию она продолжала переписываться с домашними, звонила сестрам, принимала у себя в доме родственников и их семьи, ездила к матери. Но имя старого Ульриха навсегда стерлось из его памяти. Джас внутренне переживал по этому поводу, несмотря на то, что Бонни с каждым днем становилась все веселее и жизнерадостнее, полностью выздоровев после Норвегии. Белла росла, у молодых родителей было много забот, дела в фирме процветали. Все радовались и удивлялись, глядя на семейство молодых Велорумов, все хотели быть похожими на них.

Прошло пять лет.
В коридоре одной из лучших клиник мира на мягком диване сидел старый мужчина. Несмотря на небольшой возраст, годы жизни оставили на его лице следы больших тягот и переживаний, и выцветшие глаза смотрели на мир через пелену пережитого. Глаза древнего, уставшего от жизни старика. Сегодня он снова чувствовал себя хуже, и несмотря на заботу сыновей, устроивших его в эту больницу и щедро оплачивающих услуги докторов, знал, что жить ему осталось совсем недолго.
Тягостные размышления прервало теплое прикосновение к опущенной ладони. Старый Ульрих поднял глаза и увидел стоящую рядом с ним малышку лет пяти-шести, в руках у которой красовался небольшой букетик живых цветов - ароматный и яркий. Такие пестрые сочетания оттенков могут придумать только дети.
- Красавица... - прошептал Ульрих по-норвежски.
К его удивлению, небесное создание заговорило с ним на чистейшем норвежском языке:
- Здравствуй... А почему ты один здесь сидишь, такой грустный?
Ульрих не знал, что ответить, поэтому просто пожал плечами. Девочка улыбнулась и выдернула из своего букета пару зеленых веточек с розовыми цветами на них.
- Сегодня Белла стала старшей сестричкой. У моей мамы родился малыш. Вот, держи! Поздравляю! - малышка протянула Ульриху свой подарок и ободряюще потрепала его по ладони. - Не грусти.
- Белла! - ребенка окликнул приятный мужской голос, изъясняющийся с правильным и благородным английским акцентом.
- Папочка!
Старый Ульрих поднял голову и увидел, что в конце коридора стоит Джаспер Велорум. На плечах мужчины был белый халат, Джас наклонился и подхватил бегущую к нему доченьку. Его глаза встретились с глазами Ульриха, но во взгляде молодого человека не было вражды, ненависти или презрения. Он приветливо и с достоинством улыбнулся тестю.
- Разрешите присесть? - спросил он, подойдя к Ульриху вместе с доченькой.
- Джаспер... Это ты? - старый Ульрих не находил слов от волнения, а после вопросы полились потоком. - Как ты здесь оказался? Вы все вместе? Что же у вас случилось?
- Мы с Бонни во второй раз стали родителями, - присаживаясь рядом и отпустив Беллу побегать, с гордостью в голосе произнес молодой человек.
- Ты возмужал, Велорум. Окреп, стал сильным. В тебе чувствуется сила и стальная закалка. А я вот видишь, совсем плох стал... - не упустил возможности пожаловаться тесть.
- Я понимаю, - произнес Джас. - Держитесь, мы с Бьерном и Хаскеном прикладываем все усилия, чтобы вас вытащить. Держитесь.
- Вы с Бьерном и Хаскеном? Ты помогаешь моим сыновьям? Да как же?
- Я люблю своих родичей, мистер Триггвейсен, - просто ответил Джас.
Старый Ульрих не нашел, что ответить. Он помолчал, а потом снова спросил:
- А... а кто... Внук?
- Внучка, мистер Триггвейсен. У вас чудесная внучка! Маленькая Глория, - глаза Джаспера светились любовью к жене и детям.
Старый Ульрих закрыл глаза рукой и всхлипнул. Сколько он был лишен по собственной глупости и гордыне!
Подбежавшая к отцу Белла не сумела сдержать изумленного возгласа:
- Папочка, почему этот дядя плачет?
- Это не дядя, милая. - Джас погладил ребенка по голове. - Это твой родной дед. Отец твоей мамы.
Белла округлила глаза и хитро улыбнулась.
- Как думаешь, мне можно будет ее навестить? - спросил Ульрих, подавив рыдания.
- Уверен, что да. Никогда не поздно все исправить.
С Беллой на руках Джас зашел к Бонни, кормившей новорожденную.
- Папа с сестренкой пришли! - шепнула Бонни сопящей от удовольствия девочке, упиравшейся пухлой ручонкой в ее грудь. Потом подняла глаза на Джаса. - Она так похожа на тебя... Просто копия.
Джас поцеловал пушистые волосы жены, склонился над дочкой.
- Мамочка, у нас для тебя сюрприз! - торжественно возвестила Белла.
- Что такое? - Бонни подняла бровь.
- Дорогая... - Джас замер на мгновение, прижавшись к губам жены. - Я думаю, нам пора исправлять ошибки прошлого. Милая, поверь, - мы справимся.
Дверь в палату открылась, пропуская старого Ульриха.
- Ты! - воскликнула Бонни, а сама с некоторым шоком отметила, что папа сильно постарел и изменился, густые волосы и борода стали совсем серебряными от седины, глаза запали и исхудал он сильно, будто совсем плохо ест. Губы Бонни задрожали, она сделала глубокий вдох и смогла произнести только:
- Папа...
Ульрих обнял свою дочь и сам залился слезами, как ребенок.
Незаметно в палату к Бонни зашли Аттали и Ингрид с Годриком.
- Папа... - тихо позвала его Ингрид. - Папа, мы здесь.
- Пошли уже домой, старый ты дуралей... - чуть слышно, с нежностью сказала Аттали.
Ульрих поспешил заключить свою семью в объятия.
- Родные мои, простите меня за все! Мне так жаль, что все это случилось с нами! Простите меня, роднее и дороже вас у меня никого нет и не будет...

А через неделю, когда выписали домой Бонни с ребенком, вышел из больницы и сам Ульрих - врачи признали, что смертельная болезнь, грозившаяся отправить его на тот свет, исчезла без следа.
Братья и сестры Триггвейсен жили счастливо со своими половинками, растили детей, занимались каждый любимым делом. и неизменно собирались на Рождество под отчим кровом, за хлебосольным и гостеприимным столом старого Ульриха и вечно молодой и жизнерадостной Аттали.

@темы: окружающий мир, любовь, взаимоотношения

20:13 

Песни о любви

Вера - предшествие чуда
* * *
Она научилась играть на гитаре в рекордно короткое время, но почему-то уже успела надоесть домашним своим новым хобби почти до зубовного скрежета. Каждый день, возвращаясь с работы, помыв руки и поужинав, она закрывала дверь в свою тихую обитель, которая с каждым днем все больше напоминала уютное гнездышко влюбленной пары, и играла – вдохновенно, изысканно, талантливо! Нежные пальцы, с одинаковой легкостью танцующие по шелку и мулине и создающие изящные полотна и фигурки из бисера, теперь зажимали нужные аккорды и перебирали струны, выводя мелодии любви, доброты, приключений, свободы, славянского и скандинавского язычества.
Тот день, о котором она вспоминает с нежностью и трепетом и по сей день, стал окончанием рабочей недели. В такие моменты тело припоминает разуму все великие достижения, совершенные за прошедшие пять дней, и требует логического вознаграждения – отдыха. Но так получилось, что именно сегодня ее позвали на вечеринку в честь помолвки младшей сестры. Конечно, тащиться с гитарой, да еще и по холодной погоде невесть куда – не особо приятное времяпрепровождение, но было одно прекрасное обстоятельство: ЛЮБИМАЯ СЕСТРЕНКА выходила ЗАМУЖ за ОЧЕНЬ ХОРОШЕГО парня, который может сделать ее СЧАСТЛИВОЙ. Старшенькая улыбнулась этой мысли, представив свою крошку в подвенечном наряде, а потом – с забавным карапузом на руках.
«У нее получится, я знаю».
Люди – кто доброжелательно, кто с радостной улыбкой, а кто неодобрительно – смотрели ей вслед, не понимая, что такого привлекательного в этой тоненькой фигурке, облаченной в белое. А она была очень довольна собой – хоть и говорили ей, что белая одежда не для местных широт, особенно глубокой осенью. Но день ее порадовал сухой, хоть и холодной, погодой, к которой очень кстати пришлись и белые брюки, и белые, в блестящих стразах, сапоги до колена, и белый свитер, который она наконец-то докончила, и даже белая меховая куртка. Пожалуй, темными пятнами в ее имидже были только черный чехол для гитары, клатч, отделанный черным кружевом, и густые, темные волосы, падающие ей на плечи. Но это ничуть не портило общего светлого впечатления, напротив – добавляло в образ изысканности и шарма.
- А мы тебя уже заждались! – приветствовала ее младшенькая, приняв гитару и помогая раздеться. – Сначала за стол, а потом – я прошу тебя – сыграй!
- Для тебя – хоть звезду с неба! – улыбнулась белоснежка, проходя в комнату.
Общие друзья приняли ее несколько настороженно, поскольку достаточно долгое время она провела вне их компании. Но потом холодок в общении исчез. Все стало, как обычно: застолье, общий праздник, воспоминания и планы на будущее.
Отпив еще вина из своего бокала, она неспешно расчехлила гитару, удовлетворенно отметив про себя, что в комнате сразу установилась образцовая тишина.
- Посвящаю эту песню своей любимой сестренке и ее жениху. Счастья вам, дорогие!
Она взяла первый аккорд, перебирая струны, и запела приятным сопрано:

День молча сменит ночь за твоим окном,
Любимая моя.
Сеет прохладу дождь мокрым серебром
С приходом сентября.
Золотом листопад осыпает всю страну…
Дремлет осенний сад, словно ждет весну.

Хлопнула входная дверь, пропуская припозднившегося гостя. Открыв рот, чтобы начать второй куплет, она подняла глаза и остолбенела: это бы ОН.
«Только держись, только держись. Пой и держись» - билось в сердце, а воля собирала нервы в кулак, чтобы ничем не выдать горячего волнения.

Ночь пеленает дом, мы с тобой вдвоем,
Любимая моя…


* * *
Его первой мыслью было шагнуть за порог и раствориться в сгущающихся сумерках. «Я больше не могу быть сволочью и причинять ЕЙ боль». Она подняла на него светлые глаза теплого, нефритового оттенка, чуть вздернула брови, будто и не ждала его прихода, и продолжила песню. Где-то он ее слышал уже – незатейливая музыка, преисполненная романтики и лиризма. Однажды она сказала ему, за что любит эту песню. За что, кстати? За то что "ты у меня одна и не нужно слов"... Ей это было важно тогда. А теперь?
«Блин, уйти – подвести друга. Остаться – промучиться весь вечер, в том числе и тогда, когда она уже уйдет. Остается только напиться». Жгучее желание вновь забыться алкоголем появилось внезапно и словно ниоткуда, хотя он не употреблял ни капли спиртного с того момента, как устроился на новую работу. Зарплата была потрясающе высокая, даже в лучшие времена он не мог мечтать о такой. Он собирался оформлять кредит на машину, полностью отделился от родителей, поскольку мог сам содержать себя. Вроде все было супер, и все же чего-то не хватало…
Вокруг шумели гости, следовательно, душещипательная песня про взаимную любовь уже закончилась. Зато началась другая – с какими-то сказочными словами про золотистых драконов, которые охраняют всю жизнь чужой клад, и что это лучшее на свете колдовство, потому что ни один рыцарь, претендующий на ничейное сокровище, его не получит. Мораль сей басни – хочешь много, сделай сам. А с неба никому и ничего не упадет просто так.
Мелодия была такой простой и вместе с тем, такой пронзительной, гитарный перебор звучал то отрывисто, то был подобен нарастающей лавине, а то вдруг взлетал ввысь и кружил там, подобно дракону с янтарными глазами. Голос певицы выводил последние слова, а легкое движение руки по струнам совсем завершило песню.
- Давай еще! Ты молодец! А вот это сыграй, пожалуйста! - слышалось со всех сторон.
- А сыграй «Вальс-бостон»? – он даже сам удивился, до чего нахально прозвучал его голос – как будто об ее сейчас соблазнять собирается, честное слово!
«Давай, взорвись, выйди из себя. Покажи, что ты такая же, какой я тебя знал!» - молило его подсознание, а разум понимал – как она изменилась! Теперь ни одно его слово не заденет ее, ни на одно его замечание она не отреагирует своим обычным, по-королевски высокомерным замечанием, не рассмеется и не поставит его на место сальной шуткой. Даже если ей что-то не понравится, она просто встанет и уйдет: без объяснений и не прощаясь, так, что ее отсутствие заметят только тогда, когда она уже будет далеко отсюда, в безопасности вечернего автобуса, если не собственного пледа.
Но, вопреки его ожиданиям, она пожала плечами и объявила:
- Вальс-бостон. Белый танец. Милые дамы, приглашайте кавалеров.

На ковре из желтых листьев, в платьице простом
Из подаренного ветром крепдешина…

Дам в компании было не так много. Точнее были те, кто пришел со своими кавалерами, они же теперь и поспешили пригласить их на танец, неодобрительно выискивая в общем сборище потенциальных соперниц. Соперниц не было. Не было и одиноких девушек, зато одиноких кавалеров осталось целых три: он и двое его друзей. И она, с гитарой, в белом… Он хмыкнул про себя: «Кавалер обыкновенный. Одна штука. Пользовательские функции: приглашение на танец, собственно танцы, угощение вином, поддержание светских разговоров. Дополнительные функции, см. имеющуюся в наличии модель».
Она пела, легко перебирая струны гитары, а ему казалось, что тонкие пальцы пляшут не на гитарном грифе, а на оголенных проводах его души. Он сам не заметил, как начал подпевать, как его баритон смешался с ее чистым сопрано, и песня начала звучать по-другому.

Не уходи, побудь со мной, ты мой каприз…

Почему, почему она упорно смотрит на гитарный гриф, на аккуратность зажатых аккордов, на правильность перебора? Ведь стоит ей сейчас только поднять голову, встретиться с ним взглядом и… а что «и»? Она, бесспорно, увидит в его глазах все, что он хотел и не мог ей сказать все это время. Вот только нужно ли ей это теперь? Нужно ли ей это, когда она стала такой? Какой? Восхитительной, очаровательной, великолепно красивой – божественной…
«И все-таки, подними глаза. Посмотри на меня. Посмотри…»
Она не посмотрела.


* * *
Что творилось в ее душе в тот момент, ведало одно небо, которому она могла доверить свои тайны и свое сердце. Ей казалось, что, не сдержись она и не возьми себя в руки, нервные пальцы начнут срываться, заученные аккорды вылетят из головы настолько, что вернуть их обратно сможет только чудо, а она сама, забыв про величие и образ Сияющей Светлой, вылетит отсюда с такой неприличной поспешностью, что всем станет все предельно понятно. А ей это было не нужно.
«Зачем, зачем это все? Молодец, сестренка, могла бы и сказать. Ага, как же, могла – знает же прекрасно, что в таком случае меня бы тут не было… и правильно, что не сказала. А ты, а ты тоже хорош – вальс-бостон тебе подавай! Я не умею петь эту песню, никогда не умела! И даже сейчас получается не очень, хотя все, по ходу, просто млеют от восторга! Я чувствую, что ты сейчас смотришь на меня, не смотри, не надо. Не смотри, иначе я зареву, зарыдаю, а я больше не хочу плакать из-за тебя. Тебя никогда не было. Ты мне приснился. Ты приснился… приснился… Я просто спала… Теперь я проснулась».
Вместе с последней мыслью она провела рукой по струнам, заканчивая песню, и подняла на ликующий зал светящиеся теплом и зеленью глаза. Теперь она знала, что делать.
- Дорогие мои, спасибо вам за внимание! Объявляю еще одну песню, а потом – перекур. Простите, но голосу тоже нужен отдых. Следующую песню я посвящаю всем вам с искренним пожеланием того, чтобы в ваших сердцах всегда жила любовь и чтобы вы любили с такой самоотдачей, ничего не требуя взамен, не скупясь на нежность, на ласку, на теплое слово, будто каждый день в вашей жизни – последний, и именно в него нужно вместить всю любовь, на которую способно ваше сердце! Любите друг друга!
Пальцы привычно заскользили по гитарному грифу, зазвучал перебор, а потом сквозь ее сомкнутые губы прорвались слова, которые она давно, очень давно не произносила и даже не пробегала глазами:

Она сидит, спокойна и чиста,
Смотря внимательно и строго.
В глазах сияла доброта,
Еще когда зашла с порога…


* * *
Когда он услышал первую строку новой песни, его сердце сделало сальто и бешено забилось в неистовом ритме. Она пела его стихи. Причем те стихи, которые он когда-то посвятил ей, написав на открытке ко Дню рождения. Он не думал, не подозревал, что она их сохранила, не выбросила и не избавилась от них, как от ненужного барахла, некстати напоминающего о прошлой жизни.
Значит, все это время они хранились у нее, и она даже положила их на музыку, СВОЮ музыку. Зачем?
Внезапно он столкнулся с ее взглядом, и его словно обдало горячей волной. Такое ощущение бывает, когда жарким летом вас вдруг закружит порыв ветра, обжигающий и свободный. Она свободна, как ветер! В ее взгляде была небесная твердь, тепло и надежность земли, вольность ветров и просторных далей, чистота воды и простота хлеба. Она была всем одновременно, и олицетворяла все и всех, начало и конец. Наверное, потому, что все это любила с присущей ей отвагой и нечеловеческой силой, великодушием. Как это все помещалось в таком маленьком сердечке? Почему он не видел, не сумел увидеть этого раньше?

Хочу всегда быть только с ней, чтоб одного меня любила,
Чтоб каждый вечер провела со мной, а утром никуда не уходила…

Самые главные, самые нужные, единственно верные слова, которые он написал еще Бог знает когда, предназначались одному только человеку, одной ЕЙ от самого сотворения мира и навеки вечные! Самое большое его желание, стремление, самый большой дар, который он мог себе пожелать – ОНА! Он прошептал последние строки песни еще раз, не надеясь, что она услышит его. Или поймет. Или простит… А где она? Где?
Он вскочил на ноги и понял, что комната наполнилась привычным шумом: девчонки заливисто смеялись, парни что-то обсуждали в соседней комнате. А ее нигде не было, как не было и гитары, и чехла, и белого клатча, отделанного черным кружевом. Не было белой меховой куртки и едва уловимого аромата качественного парфюма. И, словно в насмешку, возле маленьких пыльных следов на ковре в прихожей одиноко покоился враз потускневший искусственный камешек.
- Ты чего грустный такой? – спросил его друг, тот самый счастливый жених, которому совсем скоро предстояло стать молодоженом.
- Где она?
- Домой ушла. Отдохнуть хочет. Не бесись, ее можно понять – у человека последние выходные дома, перед поездкой на стажировку. Пусть хоть их проведет нормально!
- Какие последние выходные? – он озадачивался все больше и больше.
- Она в понедельник уезжает на стажировку. Ее больше не будет в городе.
Он бросился за курткой, спешно застегнул ботинки и выбежал на улицу. Сгущающиеся сумерки практически превратились в ночь, но даже в этой ночи можно было разглядеть в конце улицы одинокую белую фигурку, с черным чехлом на плече.
Когда он догнал ее, его сердце билось так, словно хотело выпрыгнуть из груди прямо к ней в ладони и раствориться в них, чтобы быть с ней всегда.
- Стой, дай отдышаться.
Она терпеливо ждала, изредка беря его за руку и спрашивая, все ли в порядке. В порядке было все, сердце возвращалось на круги своего ритма, отмеривая привычные «тук-тук, тук-тук».
- Куда же ты собралась? – он очень старался, чтобы его голос звучал непринужденно и даже весело.
- Домой, куда же еще! – загадочно усмехнулась она.
Он вытащил пачку «Русского стиля», раскрыл и вздохнул – опять забыл купить сигареты. Она заметила это, и вытащила из маленького клатча черный квадратик.
- Угощайся!
- Черное «Собрание»? Ты куришь?
- Нет.
- Понятно. Значит, он курит! – в душе начала подниматься ярость. Девушка, женщина, которую уже вновь считаешь своей (а если быть до конца честным, и не переставал считать своей) носит в сумочке сигареты для другого мужчины!
- Нет, – она была спокойна, как звезды перед рассветом.
- Что «нет»?
- Просто нет.
Он помолчал, не зная, как это расценивать. Потом взял пару сигарет из ее пачки, затянулся одной, а вторая скользнула в белую пустоту «Русского стиля».
"Пусть будет. Это же от нее".
- Это правда, что ты уезжаешь на стажировку?
- Да. Я выиграла престижный конкурс от одного очень известного фонда, и теперь, помимо приза за первое место, мне досталась и поездка за рубеж, на стажировку и повышение квалификации! – в ее голосе звучала гордость и ликование. Он тоже тихо порадовался за нее, молодец, всегда стремится к новым вершинам, ставит перед собой прекрасные цели и летает очень высоко.
«А дотянусь ли я до нее? Да, если достоин, то должен дотянуться!».
- Куда ты едешь?
- Я буду писать, – ответила она невпопад.
До остановки они дошли молча. Неизвестно когда начавшийся снег ложился ему на плечи, на ее распущенные волосы и на гитарный чехол. О чем она думала? А он? Могли ли они думать друг о друге? Могли. Думали.
Вдалеке показался автобус.
- Мне пора, – говорит она и смотрит на него. – Не нужно нам было видеться.
- Нет нужно! – он сам удивляется своей настойчивости и решительности. – Если ты веришь, что все в этом мире происходит не зря, то верь, но поверь также и в то, что я тебя люблю!
- опять? – она прищуривает свои кошачьи, миндалевидные глаза.
- Снова! – он почти кричит, не в силах выносить этого щемящего чувства в груди, кажется – скажи ей все, избавься от этой боли, раздели все, что ты чувствуешь с той, которая всегда понимала тебя по-настоящему, принимала таким, какой ты есть, видела в тебе мужчину, достойного любви, человека и личность в первую очередь!
Но она молчит, и только предательски блестят глаза.
- Да, я люблю тебя! Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю! Я поеду с тобой в твой Питер, если ты захочешь, я не буду препятствовать твоей безумной идее купить мотоцикл! Я стану для тебя вампиром, твоим Джаспером, твоим эльфом, тем, кого ты всегда мечтала встретить! Я обвенчаюсь с тобой в часовне твоей любимой святой Ксении, если для тебя это важно! Я сделаю для тебя все, что угодно, стану, кем угодно, только останься рядом.
Она молчала. Все равно молчала, несмотря ни на что. Она просто ждала свой автобус.
- Как долго ты это понимал… - шепчет она, и по ее щекам сбегают две мокрые дорожки, серебрящиеся в свете фонаря.
- Уж извините! – шутливо разводит он руками, прекрасно понимая, что сейчас уже не до шуток.
- Я не откажусь от этой поездки. Я уже один раз отказалась от учебы в Венгрии, и подобной ошибки больше не повторю. Но знай, что я вернусь. А ты – обещай, что дождешься меня!
Он потрясенно посмотрел ей в глаза – все же что-то от той нежной девочки, с которой он познакомился в начале октября на студенческом сборище по интересам, осталось в ней навсегда. И это что-то сейчас давало ему надежду, хрупкую и слабую, но это было.
- Я буду ждать тебя.
Она приблизила свое лицо к его, аккуратно коснулась нежной округлостью рта уголка губ, продолжая двигаться все ближе и ближе к центру и наконец, превратив свою любовную игру в глубокий поцелуй.
- Ну, тогда приезжай меня провожать в понедельник утром! – она улыбается и запрыгивает в свой автобус, машет ему рукой.
А он, посылая ей воздушный поцелуй через еще не успевшее замерзнуть пластиковое стекло, тихо шепчет:
- Я обязательно дождусь тебя, мое солнышко…

@темы: волшебство, взаимоотношения, добро, любовь, проза, чудеса

Gloren'ka

главная