• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Любовь (список заголовков)
09:22 

Я люблю себя!

Вера - предшествие чуда
Я люблю себя милую, нежную,
озорную, немного небрежную,
Я люблю себя разную-разную,
даже утром, спросонья, прекрасную!
Я люблю себя стильную, сильную,
потрясающую и сексапильную!
А порою серьезную, смелую,
в этой жизни такую умелую!
Я люблю себя всю, без остатка,
заношу все слова я в тетрадку,
Чтоб напомнить любимой себе
Я - это ЧУДО на нашей Земле!
Я уникальна и неповторима
я это чувствую, это незримо!
Я это знаю , не забываю
и про себя без конца повторяю :
ЛЮБОВЬ - это я,
СВЕТ - это я,
ЖИЗНЬ - это я ,
я - СВОБОДА своя !
Солнышко, милая, очень красивая,
я - ненаглядная, просто отпадная,
Сладкая, умная и интересная,
речь моя дивная слышится песнею,
Во взгляде сияющем - солнца лучи,
в голосе ласковом шепчут ручьи.
Волосы дивные, пышные, длинные,
талия тонкая, просто осиная:
С прошлыми мыслями порвана нить.
Как себя, милую, не полюбить????????

@темы: любовь, добро, стихи

11:43 

Я вижу тебя

Вера - предшествие чуда
Сегодня я снова видела тебя во сне. Ты такой же прекрасный и мудрый. И ты так же любишь меня. Мой рыцарь, мой светлый, мой Идеальный...
Несмотря на то, что сон был тревожным, нам приходилось решать множество проблем, искать новые пути, но мы были вместе, и я знаю, что все хорошо, и все благополучно разрешилось. Я чувствую, что у тебя появились некоторые сложности в работе - в моем сне ты искал некую сумму денег, большую сумму. Я предложила продать мой остров, который ты подарил мне на день рождения. Ты усмехнулся и сказал, что никогда этого не сделаешь. А потом я стояла на крыше отеля, огромной и плоской. Она напоминала пляж - с подсвеченным бассейном, приятным белым песком под ногами. Где-то далеко рокотал океан, и в небе глухо ворочался гром. Надвигался шторм, обычный для тропиков. В воздухе пахло озоном и предгрозовой свежестью, даже сейчас в душном кабинете я чувствую этот запах, смешанный с тонким ароматом твоих влажных волос. Ты вышел из лифта, бросил на ближайшую скамейку черный плащ с первыми каплями дождя и сжал меня в объятиях, закружив в воздухе. "Все в порядке", - сказал ты, и я поверила. Я не знаю, что ты сделал, чтобы решить свои вопросы, но ты сделал. И все получилось. И твое "все в порядке", такое обнадеживающее, верное и вечное, до сих пор звучит ка девиз, как Гимн самой Жизни.
Я всегда буду любить тебя, неважно, близко или далеко мы будем друг от друга. Потому что духовная близость не измеряется километражом между городами, в которых мы пребываем. И ты можешь уверять меня до бесконечности, что любишь меня сильнее, чем я тебя. Я просто тебя люблю. Без мерок, правил и циркуляров. И я знаю, что все, что мы видим друг про друга во снах, сбудется наяву. И мы так же пройдемся, обнимаясь, будем наблюдать за нарастающим тропическим штормом с крыши богатого отеля, ты будешь держать меня в руках, а я - вдыхать пьянящий аромат твоих волос, смешанный с грозовой свежестью.
Я люблю тебя. И я вижу тебя.

@музыка: Dana Glover - It is you

@настроение: лирическое

@темы: любовь, мысли вслух

23:28 

Реальна только жизнь

Вера - предшествие чуда
- А знаешь, я сегодня подумал, как мы могли бы жить друг без друга?
Его слова прозвучали неожиданно и немного глухо из-под пушистого полотенца. Она посмотрела на него с некоторым беспокойством и инстинктивно положила руку на большой живот, скрытый мягки шелком ночной рубашки.
"Уже скоро," - подумала она, улыбаясь и тихонько наблюдая за мужем. Тот уверенным движением откинул светлые влажные волосы назад, провел полотенцем по литым мышцам плеч и груди и подошел к окну - той самой завораживающей походкой победителя. Его жена смотрела на него и думала, что Идеальный действительно идеален во всем. Он красив - и дело не только в высоком росте, ухоженном крепком теле, чуть прищуренных глазах цвета расплавленного серебра и профиле скандинавского вождя, прекрасного и величественного, как сам Бальдор. Он мудр и великодушен. У него характер прирожденного вождя и правителя, возможно, именно поэтому он имеет свое дело на миллионы и тысячи людей в подчинении. А еще он необычайно щедр и скромен, благотворительность была для него делом чести и обетом. Редкий мужчина смог бы сочетать все эти прекрасные качества с настоящим мужским характером и повадками хищника. А он мог. И не только это все. Она смотрела на него и думала, что Идеальному все на свете по плечу.
- Я люблю тебя! - уголки пухлых и чувственных губ супруга поднялись вверх.
Она с готовностью протянула ему руки навстречу, приоткрыв рот от волнения и восторга. Ее нефритово-зеленые глаза сияли такой любовью и нежностью, что он почувствовал себя счастливейшим из мужей этого мира. Их ладони соприкоснулись, смыкая объятия. Он вдохнул легкий аромат весны, исходивший от ее кожи, и подумал, что она осталась такой же, какой он ее увидел в первый день их знакомства - непосредственной и веселой девочкой, обаятельной и озорной, легкой в общении хохотушкой, неистощимой на выдумки. Но ее нежность и детская непосредственность граничили с настоящей сталью характера. Она всегда достигала всего, что приходило ей на ум, и равных ей в этом искусстве не было. В большей степени они были похожи на брата и сестру - близнецов, чем на супругов. И обоих это прекрасно устраивало.
А что было бы, если бы они жили друг без друга? Сегодня он сам задался этим вопросом.
- Я не знаю, - сказала она. - Как можно загадывать прошлое, ведь все случилось так, как и должно было.
- Есть такая китайская легенда, - окунаясь в теплый нефрит ее глаз, заговорил он, - что древние боги красной нитью связали щиколотки людей, которым суждено встретиться. Нить может запутаться, растянуться, но не порвется никогда. Как у нас с тобой. Что бы могло быть, если бы я не решился на эту поездку в маленький провинциальный город? Если бы мы не оказались на соседних местах в том зале?
- Если бы ты не открыл мне свое сердце, когда я стала твоим другом и приехала в гости? Если бы я не решилась остаться? у нас уже вырисовывается целый круг этих "если бы". Убери хоть одно, и цепочка рассыплется...
Да, цепочка могла рассыпаться, и не было бы сейчас по-летнему яркого солнца апрельского Петербурга, по-хозяйски заглядывавшего в окна супуржеской спальни в бело-голубых с золотом тонах. Не было бы малыша, бьющегося под сердцем молодой матери, зачатого в чистой и счастливой любви. Не было бы прекрасной свадьбы и Божьего благословения этого супружеского союза, не было бы их сейчас. Ничего бы не стало.
- Не представляю нас порознь, - честно признался он. - Я мог жить без тебя и жил все то время. Но с тобой этот мир словно преобразился для меня. Каждое утро я, проснувшись, вижу блики света на твоем идеальном лице, и благодарю за это. Я начал наслаждаться красками жизни, звуками, образами и каждой прожитой минутой. Раньше я просто не видел всей той красоты, которая с каждым днем открывается перед нами. Может, с виду в моей жизни все осталось по-прежнему, но я чувствую, что ЖИВУ и что возврата к прошлому больше не будет.
Он всегда был с ней предельно честным. А иначе и нельзя - попробуй потерять один раз доверие, целой жизни не хватит, чтобы вернуть все на круги своя.
- Моя жизнь с тобой - это как прыжок с тарзанки. Сначала страшно, безумно страшно рисковать. Потом ты собираешься с силами, с духом. И когда сделаешь это - в голове ничего не остается - только наслаждение настоящим моментом. И сколько бы прыжков в товей жизни не было, всегда будет важно только ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС, потому что это не те ощущения, к которым запросто привыкаешь.
- Это плохо - что нельзя привыкнуть? - насторожился он. Она провела кончиком пальца по прямому носу супруга и коснулась поцелуем его губ.
- О, нет, мой Идеальный! Это прекрасно! Таким и бывает счастье!
Он задумался и, широко улыбнувшись, согласился с любимой. Ведь реальность - это и есть настоящий момент, который не может быть плохим или хорошим. Он совершенен по своей сути, ибо он ЕСТЬ. И точно так же реальна сама жизнь. Которую каждый творит сам.
Через несколько часов по Летнему саду прогуливалась семейная пара - высокий и статный, красивый мужчина и юная девушка, похожая на тоненький теплый лучик солнца. Она рассказывала ему что-то интересное, подкрепляя свои слова активными жестами и отчаянно хохоча, а он, большой, сильный и мудрый, нежно и бережно обнимал ее, слегка поглаживая живот и с замиранием сердца чувствуя, как там внутри дижется настоящее чудо, ощутимая и реальная жизнь, созданная их любовью.

@музыка: П.И. Чайковский - Па-де-де, Танец Принца и Феи Карамельки

@настроение: мур-мур-мур

@темы: любовь, мой Идеальный, поиск смысла жизни, прекрасное, чудеса

19:10 

Возвращение в город

Вера - предшествие чуда
Теплая белая ночь сменилась прохладой рассвета. Прекрасный северный город вздохнул и проснулся. И вдруг, каким-то одному ему понятным чувством угадал, что сегодня к нему вернется одна из его дочерей, далекое и оттого, наверное, любимое дитя. Таковы уж законы родительского сердца - далекие дети всегда самые любимые, дорогие, за них болит и плачет душа, и неизменная мысль: "Как ты там без меня?" не дает покоя.
С легкой дрожью встали на место мосты, и каналы подернулись серебристой рябью в предвкушении: "Она действительно возвращается?" Этот шепот подхватила листва, слова гулким эхом разнеслись по каменным мостовым, их поймала белокрылая чайка и унесла на берег Финского залива, чтобы закричать в небесах:
- Она возвращается!
- Ах, неужели? - наперебой вопрошали тугие струи фонтанов, взмывая ввысь и с хрустальным звоном разбиваясь о мраморные парапеты.
- Она сдержала слово! - радовался соленый ветер, пропитанный запахами Балтики и прибоя.
- Но почему же так долго? - перешептывались озорные волны Невы, бегущие вдоль древнего камня, где билось сердце города. Волны набегали одна на другую и с тихим смехом мчались дальше, передавая радостную весть.
И только величественные храмы и твердыни прошлого молчали. Потому что им было известно все с самого начала.

На перрон шагнула девушка в легком белом платье. Широкие поля белой шляпы наполовину скрывали молодое и очень жизнерадостное лицо человека, который, наверняка, не видел в своей жизни никаких бед и лишений. Только счастье, только успех и вдохновение. Танцующей походкой она направилась в сторону метро, с наслаждением вдыхая до одури знакомый запах. Запах города. Ей навстречу шагнул богатырского роста мужчина, в серых глазах лучилась мудрость и нежность, а сильные руки осторожно обняли приехавшую незнакомку за плечи. Она была похожа на хрупкую бабочку, неожиданно прилетевшую на человеческую ладонь.
- Я ждал тебя, - сказал он приятным баритоном, от которого у нее всякий раз сердце замирало, а потом начинало отсчитывать удары с невероятной скоростью.
Она провела рукой по его голове, заметив, что его волнистые каштановые волосы отрасли чуть ниже шеи, убрала за ухо один из непослушных завитков и прикоснулась поцелуем к прохладной гладкой щеке, чуть не задев уголок пухлых, и надо думать, чувственных губ. Покраснела и улыбнулась:
- У меня всего три дня. И я очень хотела тебя увидеть.
Он рассмеялся и повел ее к метро, бережно поддерживая за руку и неся на плече ее скромный багаж.

- Это она! - благоговейно выдохнул ветерок, заглянувший в окно белой дорогой машины.
- Дай, дай ее нам! - наперебой зашелестели фонтаны, одну за другой выстреливая в нетерпении струи прозрачной воды.
Ветер пролетел над водной гладью и с наслаждением окунулся в серебристые прохладные капли, растворяясь в них и делясь увиденным образом. Фонтан задрожал, а затем резко взметнул вверх целый столб воды, рассыпавшийся в по-летнему чистом небе Питера сияющей радугой. На миг в переливе цветов отразилось лицо долгожданной гостьи... Которая теперь гостьей вряд ли останется.
И город взорвался звуками! Птицы захлопали крыльями, хрустальным дождем зазвенели капли в фонтанах, волны с плеском ударялись о камень, в городских пробках на разные голоса сигналили автомобили и мощным залпом грохнула пушка на Петропавловской крепости. И в сердцах людей все это отозвалось дивной музыкой, обещанием новой надежды.

- Спасибо тебе, сегодня был потрясающе прекрасный день, - сказала она.
Он в последний раз коснулся пальцами клавиш фортепиано и посмотрел на нее. Молодые люди сидели в затененной гостиной, где на небольшом столике стояли две чашки кофе и вазочка со сладостями. Впрочем, кофе давно остыл, так и оставшись нетронутым.
- Чем хочешь заняться завтра? - спросила она его.
Вместо ответа он переместился к ней на диван. Он был отнюдь не юн, говорят, что тридцать два года для мужчины - это тот самый возраст, когда они входят в сок и, наигравшись в крутых мачо и котов-гуляк, начинают примериваться к созданию собственного семейного гнезда. Конечно, некоторые мужчины и до 50 лет остаются мальчишками, живущими с родителями и за родительский счет. Но он был не таков. В свои тридцать два он встал во главе собственного дела, успешно развивал свой бизнес, одновременно давая этим поддержку и другим людям, занимался благотворительностью, но всегда при этом оставался скромным, не желая афишировать свои добрые дела и искренне прося не называть его имени прессе. Он всегда чему-то учился, жадно впитывая новые знания и получая от этого удовольствие и пользу. А она была его другом, надежным и верным. Да и сама видела в нем друга. Как правило, девчонки, только справившие двадцатичетырехлетие, либо еще не задумываются о своей семье, либо уже отчаялись найти спутника жизни и отдавали все силы построению карьеры, бизнеса, собственного успеха. И она была именно из второй породы.
- Ты же понимаешь, что между нами не все гладко? - прямо, без обиняков и ненужных хождений вокруг да около спросил он.
- Понимаю, - согласилась она. - Ты бы хотел это изменить?
- А ты?
- Наверное. Но иногда мне кажется, что мы могли бы оставить все, как есть. Видеться раз в год друг у друга в гостях, писать друг другу длинные письма в сети и жить каждый свою жизнь. Так проще, так лучше.
- Проще? Три дня сумасшествия, последующий за ними месяц боли, год одиночества и забвения с маленькими удовольствиями, каждому своими. Так проще?
- Три дня сумасшествия... - эхом повторила она. - И месяц боли.
- Когда я вижу тебя, все становится с ног на голову. Прежние занятия кажутся неинтересными, жизнь идет кувырком, потому что есть ты и есть страх, что ты уедешь, а мне останутся только воспоминания. И так будет всегда. Я тебя прошу, давай решим это как-нибудь, чтобы не было так больно!
Мужчинам тоже бывает больно. И страшно. Каким бы успешным и деловым ни был этот мужчина, какие бы мудрые и удачные решения он ни принимал, как бы ни была хороша его внешность, добрым сердце и уютным дом, все равно такому мужчине тоже бывает больно. И страшно. Потому что больно и страшно жить без любви.
Она молчала, потому что она чувствовала то же самое. И возвращалась сюда всякий раз не столько потому, что ее звал Петербург - ее город, ее царь, ее отец и брат, ее непреходящее вдохновение. А потому, что тут был еще и он. Человеческое воплощение Питера, благородный и мудрый император с чистой душой. С такими же стальными глазами, в которые можно влюбиться без памяти. И оттого, что это происходило всякий раз, когда она его видела, ей тоже было больно и страшно. Жить без него.
- Если ты можешь остаться со мной - останься! Если нет - не мучай. Но дальше так продолжаться не может. Если ты мучаешься так же, и чувствуешь то же, что и я - скажи!
Его стон повис в затененной комнате. Она закрыла глаза и коснулась его холодной руки.
- Мы все решим, я тебе обещаю. Дай мне время до утра.

- Это неправильно! Он ее напугал, и теперь она уедет навсегда! - с негодованием прошептала ночная звезда, специально загоревшаяся в небе для нее.
- Нет, этого не может произойти, это нечестно! - мигнули разноцветными огоньками фонари вдоль проспектов.
- Ах, бедная наша фея... А мы так ждали ее... - тихо шептали волны, торопясь в сторону Финского залива.
Город опустил плечи и закрыл глаза. Любимое дитя всякий раз приезжало сюда, смертельно раненное в самое сердце. И всегда он, как и положено любящему родителю, врачевал ее раны, помогал забывать удары судьбы и дарил силу, чтобы она могла идти дальше. Чтобы потом она в итоге вернулась к нему. Как он теперь отпустит свое дитя отсюда с еще одной раной? Кто поможет ей там, где нет его? И куда она уйдет, когда ее дом здесь?
Небо затянули тучи, скрыв перешептывание звезд и свет ночных фонарей. Дождь забарабанил по крышам и карнизам, темные тяжелые капли ложились на плечи деревьев, падали на колышущуюся траву и цветы. Город тихо плакал.

В воздухе пахло дождем и озоном. Она открыла глаза и встала с кровати. Всю ночь шел дождь. Остался час до рассвета. Она помнила, что если попадаешь в трудную ситуацию, лучше просить совета и помощи у города. Он, мудрый и любящий, как и все родители, всегда слышит своих детей. Даже те, кто когда-то волею судеб был разлучен с ним. А разговаривать с городом можно только на петербургских крышах.
Она закуталась в теплый банный халат, надетый поверх легкомысленной пижамки в рюшечках, и вышла из уютной квартиры. Пересчет ступеней под ногами, тихий стук крышки чердачного люка. В лицо дохнуло свежестью и прохладой приближающегося утра. С высоты двадцатого этажа город выглядел игрушечным. Кое-где мерцали разноцветные фонари, и веселые огоньки освещали многочисленные автобаны, снизу доносился запах кофе, и умытые дождем стекла готовились радостно приветствовать новый день.
- Мой город, приветствую тебя! Ты всегда давал мне силу и надежду! - встав во весь рост, негромко, но внушительно сказала она.
"Приветствую..." - откликнулись скользкие от влаги улицы.
- Мечта о тебе поддерживала меня в дни суровых испытаний! - продолжила она.
"Испытаний..." - вздохнули мосты над этим особенным миром.
- Ради тебя я прошла все невзгоды, боролась с трудностями, познала радость и счастье от обретенного, и сегодня я пришла к тебе!
"Пришла!" - восторженно откликнулись угасшие было звезды.
- Помоги мне! Мое сердце разрывается от боли, потому что теперь мне придется уехать!
"Уехать?" - не поверили волны запертой в камне Невы.
- Я люблю его, люблю безумно и навсегда. Но как мне с ним остаться?
"Остаться!" - ответила громада города.
Остаться без оглядки, без сомнений, без права на сожаление, остаться и приложить усилия к созданию нового будущего. Вместе. Всегда.
- Остаться? - не поверила она.
И город всколыхнулся, приветствуя новый день с первыми лучами солнца. И откликнулись улицы и величественные древние твердыни, сегодняшняя новь и вчерашняя эпоха, волны Невы и ветры Балтики, откликнулось сияющее новое солнце, птицы и деревья, содрогнулось и забилось сильнее сердце Петербурга:
- Остаться!
Она, обессилев, упала на колени, сжав ладошки под подбородком. Она не знала, что будет с ней сегодня или завтра, но была уверена, что решит это вместе со своим богатырем, а город их поддержит. Не вопреки, а потому что так правильно.
- Я тебя люблю! - прошептала она сквозь набежавшие слезы.
"Люблю!" - откликнулся Петербург, легким ветерком, как поцелуем, коснувшись щеки любимой дочери, взъерошив короткие волосы на ее макушке и погладив по плечам.
- Я тебя люблю, - услышала она позади.
Он, такой простой и домашний в обычных джинсах и футболке, обнял ее сзади.
- И всегда буду любить тебя.
- Я тоже тебя люблю. Я останусь. Я хочу быть с тобой.
Сэр Петербург по-стариковски добродушно и в то же время с молодой искринкой озорства в серо-стальных глазах улыбался, наблюдая, как его дети, обнявшись, уходят с крыши в незнакомую любовь, с которой, может быть, они еще и не знают, что делать, но вместе обязательно разберутся.
Да и что такое три дня сумасшествия по сравнению с целой вечностью счастья?

@музыка: Иван Смирнов - Страна,где ночует Солнце

@настроение: счастливое

@темы: любовь, Петербург, романтика, мой любимый

19:04 

Бонни и Джас. Часть первая. Начало истории

Вера - предшествие чуда
Бонни Тригвейсен была прекраснейшей девушкой во всем Вестланде. Хотя, как любил говорить ее отец, граф Ульрих, второй такой не нашлось бы и во всей Норвегии. Тонкие, пушистые волосы струились по ее голове темным водопадом, обрамляя немного бледное лицо с правильными чертами. а в умном и благородном взгляде серо-зеленых глаз неизменно сияла и искрилась жизнь! Но будь младшая из девочек Тригвейсен пустой глупышкой, открывающей рот невпопад, или - чего хуже - коварной и расчетливой стервой - вряд ли бы ей восхищалось все графство. А люди любили ее, и любили искренне - ее звонкий смех с утра до вечера оглашал окрестности поместья. Глянешь на нее: она любезничает с соседкой, а секунду назад гонялась за бабочкой, желая подарить ее приболевшей племяннице, или кормила приблудившегося к богатому дому котенка. То с упоением копается в плотной земле, обихаживая новое растение - цветок или куст - сада, то кусочек ее яркого платья мелькнет в тени деревьев, где в легких плетеных креслах отдыхали старшие братья и сестры, то вдруг, переодевшись в джинсы, с гиканьем прыгает в седло самой норовистой лошадке и отправляется на конную прогулку. Такова была Бонни Тригвейсен.
Поэтому неудивительно, что приехавший погостить в поместье молодой аристократ Джаспер Велорум, увидев красавицу, полюбил ее с первого взгляда. По сравнению с живой и немного ребячливой Бонни Джас являл собой образец хладнокровия и неземной мудрости. Мало кто знает, о чем говорили эти двое, отправляясь в пеший поход в горы, или на конную прогулку, или сидя возле мраморного фонтана в саду, но вскоре в огромной семье Тригвейсен зашел разговор о свадьбе.
- Это несправедливо! - рассеянно молвила Ингрид Тригвейсен, самый первый ребенок старого Ульриха, качая на коленях своего четырехлетнего сына Харальда. - Бонни слишком юна, чтобы выходить замуж. Тем более, Джас ей совсем не пара.
- Прикуси язычок, Ингрид! - подал голос Бьерн, самый любимый брат виновницы предстоящего торжества. - Наследник Велорумов богат, знатен, красив, и этот брак только укрепит наше положение в обществе. И еще: Джас любит Бонни, а это самое главное.
- Похоже, Ингрид думает, что мы чересчур избаловали Бонни! - залился хохотом Хаскен. В нем характерные черты рода, давшего жизнь стольким прославленным викингам, проявились наиболее сильно - властность, трудолюбие, упорство, стремление к полной и безоговорочной победе. Заходящее солнце вызолотило его светлые волосы, бликами заиграв на густой бороде, которую Хаскен носил, подражая древним предкам, не раз виденным на портретах в семейной галерее.
- Ингрид просто переживает, как сложатся отношения между Джасом и Бонни. К тому же, с ее свадьбой гездо Тригвейсенов опустеет, потому что из него улетит последний птенец. - Фрейнхильд, которую в семье называли "голосом мудрости" или "голосом совести", легко раскачивалась в кресле.
- Но, Фрейнхильд, не думаешь же ты, что Бонни должна всю жизнь просидеть в четырех стенах, только бы папа и мама были счастливы? - от неожиданности Ингрид приподнялась в кресле, пристально вглядываясь в черные глаза сестры. - И потом, я бы не хотела, чтобы ее семейная жизнь складывалась так, как у нас с Годриком...
Братья моментально насупились, вспомнив, как часто Годрик Хейгельгард, весьма преуспевающий промышленник, пропадал в различных поездках. Ингрид понимала, что на его заработке зиждется благосостояние семьи, но все равно безумно скучала по мужу, вспоминая, как весело они проводили время еще каких-то пару-тройку лет назад.
Ингрид вхдохнула и прижала к себе сынишку.
- По крайней мере, у меня есть ты, мой прекрасный... А вы, мальчики, поймите, что не все в жизни основывается на первоначальной страсти и на заботе о клане. Любовь рождается постепенно.
Братья не нашли, что ответить, поэтому просто промолчали, сосредоточенно запыхтев трубками. Едва начавшаяся свара постепенно спала на нет.

Совершенно не подозревая о той тревоге, которую она невольно поселила в сердцах старших членов клана Тригвейсен, Бонни готовилась к предстоящему торжеству. Иногда ей казалось, что Джас - это тот идеальный принц, о котором она мечтала с детства, а иногда на место радости и предвкушению шоколадно-ванильной сказки приходила неуверенность. "А что, если я не буду с ним счастлива?" - иногда вопрошала себя Бонни. И, чем ближе было к венчанию, тем чаще в голове появлялась эта мысль.
- Что тебя тревожит, дорогая? - обычно спрашивал молодой Велорум. - Я могу чем-то помочь?
- Со мной все в порядке, - неизменно отвечала она, прогоняя прочь глупые мысли. Да они и сами отправлялись восвояси, стоило ей только успокоиться в горячих объятиях Джаса, глядя в его глаза цвета чистого изумруда, в которых так легко читалось: "Люблю...".
В день венчания на Бонни надели длинное белое платье, непокорные пушистые пряди переплели нитками жемчуга, убирая их под фату, соответствующую брачной церемонии. Самая красивая девушка графства в наряде невесты стала казаться еще прекраснее.
Произнесение всех подобающих случаю клятв и обещаний, золотой ободок кольца на дрожащей руке, легкий поцелуй через фату - в церкви, и страстный, все более продолжительный - в огромной гостиной, где гости за накрытыми столами через каждое мгновение желают молодым сладкой жизни, брошеный букет, тут же исчезнувший в поднятых руках молодых девушек, мамины слезы и объятия, шепот: "Вот ты и выросла, дорогая моя девочка...", уверенные и спокойные руки Джаса, поднявшие ее в воздух - все это казалось Бонни ожившей мечтой.
"Да, - подумала она прежде, чем захлопнулась дверь спальни молодых. - Я действительно начинаю новую жизнь!".

Медовый месяц молодые супруги решили провести в Англии, в поместье Велорумов со смешным названием Зеленое. Услышав, что там выращивают лошадей, да еще и чистокровных иноходцев, Бонни настояла на немедленном вылете в страну дождей и туманов.
Глядя через иллюминатор на прекрасные фьорды Норвегии, ее холмы и снежные вершины, на аккуратные домики земляков, Бонни ощутила прилив гордости за родину. Нет, Англия никогда не станет ей домом, эта страна навсегда останется тихим местом медового месяца, где они с Джасом найдут уединение для своей любви. Часть ее сердца все равно останется в Норвегии, на берегах холодного моря.
"Я вернусь! Обещаю тебе!" - шептала Бонни, а самолет все набирал высоту.
Утро. Яркие солнечные лучи пронизывают зеленую лужайку перед домом, добираясь и до широкого крыльца, где на уютной софе расположились Бонни и Джас. Молодой человек бережно обнимал ноги своей возлюбленной жены, а та, полулежа и опираясь на цветастую подушку, читала вслух главу из "Унесенных ветром" - как оказалось, им с Джасом безумно нравилось это произведение, несмотря на то, что оба уже перечитывали его раз двадцать.
- "Всей Атланте было известно, что Бонни Батлер держит отца в кулачке, а он выполняет любую ее прихоть", - выразительный голос новой миссис Велорум, как казалось Джасу, придавал еще большее очарование книге.
- Это правда, моя хорошая! - Джас легко пощекотал босую пятку жены. - Не знаю, как насчет Бонни Батлер, а Бонни Тригвейсен-Велорум точно держит в своих руках и Норвегию, и Англию, и даже меня!
Молодой человек расхохотался, откинув назад длинные светлые волосы и прищурив глаза.
- Да ну! - восхитилась Бонни. - Норвегия, Англия еще куда ни шло, но насчет тебя...
Девушка недоверчиво помотала головой.
- Ты сомневаешься? - брови Джаса удивленно поползли вверх.
- Как я могу держать тебя в руках, когда ты свободная личность и живой человек? Нет, мой милый, я держу тебя в своем сердце. В другой его половинке. - Бонни безмятежно откинулась на подушку.
- А первая половина кому? - не понял Джас.
- Первая - Норвегии. Джас, Джас, ты был у нас дома, ты все видел! Посмотри - Англия красива, величественна, у нее богатое историческое прошлое и не менее шикарное настоящее. Но, вспомни, вспомни, как прекрасна и живописна Норвегия, вспомни, как захватывает дух, когда ты поднимаешься высоко в горы, как может сограть, успокоить и придать сил этот край! Иногда мне кажется, что я живу, пока существует моя родина.
Джас внимательно посмотрел на одухотворенное лицо молодой жены, пылающее страстью и нежностью, которые пробудились от воспоминаний об отчем крае.
- Я тебя понимаю... Я сам чувствую что-то подобное к Англии. Родная страна не может быть плохой или хорошей. К ней чувствуешь что-то такое, сыновнее... Как великан Антей, человек должен постоянно соприкасаться с землей, которая дала ему жизнь.
- Ты прав... В каждом из нас есть частичка от Антея. Неважно, будь ты человек, или побег молодого дерева, или кошка, или лошадь...
Бонни замолчала, сосредоточенно потерев переносицу.
- Боже мой, я совсем забыла! Мы же должны сегодня отправляться на конную прогулку!
Джас усмехнулся и притянул к себе Бонни.
- Приказать оседлать лошадей? Или... Бог с ней, с прогулкой? Закроемся в спальне и скажем, что нас нет дома? М-м-м?
Бонни нежно чмокнула его в ухо, не переставая крепко обнимать.
- Сначала прогулка, а потом закроемся! Хоть на неделю!
- Только о еде не забывай! - подмигнул ей Джас.

Выехать удалось только через час. В белом костюме для верховой езды, затянутая в черный корсет, в черных сапогах, удачно сидящих на стройных ножках, Бонни великолепно держалась в седле. Длинные волосы развевал ветер, она раскраснелась от быстрой езды, осаживая норовистого белого коня и что-то крича мужу, ненамного отставшему от нее.
- Я выиграла! - восторженно заявила она, как только черный конь Джаспера поравнялся с ее иноходцем. - Сегодня мое желание!
- Твое, твое! - успокоил ее Джас и, наклонившись с седла, поцеловал Бонни. - Поскакали домой!
- Давай. Езжай вперед, я догоню!
- Ты нормально себя чувствуешь? - чуть нахмурился Джас.
- Да, не беспокойся. Просто хочу проехаться в одиночестве, как дома.
- Моя королева...
Он взъерошил ей волосы на макушке и пустил коня в галоп. Длинноногий жеребец Джаспера легко перемахнул через живую изгородь, отделявшую в поместье лужайку для барбекю от конной площадки. Кусты были невысокими, в Вестланде они с Бонни преодолевали и не такие барьеры во время своих прогулок. Джас легко развернул коня, дожидаясь жену: тоненькая фигурка на белом коне уже показалась метрах в тридцати от живой изгороди. Бонни махала ему рукой и заразительно смеялась. Джаспер невольно залюбовался молодой женой, подумав, что только избранному счастливцу в жизни могло достаться такое чудо, как она.
- Джас! - кричала Бонни, приближаясь с каждой секундой. - Джас, смотри, как я сейчас прыгну!
Джаспер замер в ужасе, страх сковал все его сознание. В этот момент совсем ничего не отличало Бонни Тригвейсен от Бонни Батлер.
- Нет! - он бросился ей навстречу, надеясь поравняться с ней прежде, чем она достигнет злополучной изгороди. - Нет, Бонни, не прыгай! Не прыгай, Бонни!
Норовистый белый конек замер, как вкопанный, и перед взглядом потрясенного Джаспера молнией взметнулось и, пролетев несколько метров, упало на землю, распластавшись, худенькое тело в белом костюме для верховой езды.
"У нее шейка сломалась..." - билось в мозгу обезумевшего от страха потери Джаса, когда он, не помня себя, подлетел к неподвижно лежавшей Бонни и перевернул ее на спину.
- Бонни... Милая... - шептал он сквозь слезы, капавшие на запачканное землей личико Бонни.
"Господи, только не это... Господи, только не отнимай ее".
Веки Бонни шевельнулись, она открыла глаза и посмотрела на мужа мутным взглядом.
- Джаспер...
Слабые руки потянулись к нему, чтобы обнять за шею. Он поднял ее, прижав к себе, и направился в дом. Бонни слабо стонала, прижимаясь ушибленной головой к груди любимого.
- Сильно ударилась, но открытых ран нет. Не переживайте, это проходит, - заверил обоих Велорумов врач, срочно доставленный в поместье вышколенными слугами. - Если в течении двух дней появятся тошнота, головокружение, слабость, потеря координации движений, провалы в памяти или другие тревожные симптомы, срочно вызывайте - есть подозрение на сотрясение мозга.
- Джас, побудь со мной! - вздохнула Бонни, здоровой рукой придерживая на голове пакет со льдом. Правая, вывихнутая и забинтованная, покоилась поверх одеяла.
- Побуду, не беспокойся. - он сел возле жены, бережно погладив ее по исцарапанным плечам, поправив лед на голове. Серо-зеленые глаза Бонни в обрамлении темных синяков смотрели жалобно и виновато.
- Я не хотела доставлять тебе беспокойство...
- Тсс, лучше ничего не говори, отдыхай. Я всегда с тобой, всегда, солнце мое. И не нужно между нами никакого официоза. Где ты, там и я. Ты упала, я тебя поддержу. Ты идешь и я иду. Ты жива и я рядом. Только будь жива, ладно?
Бонни слабо кивнула, потянувшись, чтобы поцеловать супруга. Джас бережно, но твердо, уложил ее на подушку и сам склонил голову, ища губы жены.
Когда Бонни уснула, Джас вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью и с благодарностью нащупал крестик на груди.
"Спасибо. Бонни отболеет и выздоровеет. Возможно, пережитое отобьет у нее охоту к экстремальным развлечениям... Как только ей станет лучше, мы вернемся в Норвегию, прикоснувшись к родной земле, она легко пойдет на поправку. главное, что ты, моя радость, жива..." - примерно такие мысли вертелись в голове у Джаспера. Взгляд молодого человека упал на софу, где лежал раскрытый том "Унесенных ветром". Сквозняк с тихим шелестом перебирал ее страницы.
Джас с нежностью подумал о девушке, уснувшей на широкой кровати в спальне. Ей еще много предстоит сделать в этой жизни. В первую очередь - встать во главе новой династии Тригвейсен-Велорум. Подумал - и тепло улыбнулся. Его Бонни. Его жизнь, которая только началась...

@музыка: Gregorian - Boulevard of Broken Dreams

@настроение: солнечное

@темы: Норвегия, взаимоотношения, добро, любовь, чудеса

18:57 

Туман

Вера - предшествие чуда
Закатное солнце повисло в туманном поднебесье ярко-алым диском, оплывающим по краям. Уже третий день город был окутан белесой, как молоко, дымкой. Казалось, туман был осязаем, можно было протянуть руку и коснуться вязкой прохлады, неизменно оставлявшей мелкие капельки на ладони.
Маленький Ванечка не боялся тумана. И вообще ничего не боялся. Действительно, какие могут быть страхи, когда ты дома, в обстановке, знакомой тебе с рождения, рядом на ковре возятся с куклами младшие сестренки-погодки, папа, хрустя чипсами и запивая их пивом, увлеченно смотрит футбол, а мама расположилась возле него, и можно видеть, как в маленьких белых руках, могущих так замечательно приласкать и погладить, мелькают блестящие спицы. Ваня оторвал взгляд от книжной страницы и оглядел комнату. Это была самая лучшая комната в мире! Наверное, были и другие, в домах его маленьких приятелей, в гостях у маминых и папиных друзей, но все же самой лучшей оставалась гостиная родного дома. Здесь всегда было так уютно и светло - даже когда на улице стояла отвратительная погода: чавкала и хлюпала раскисшая земля под ногами, моросящий холодный дождь мешал обзору, а пронизывающий ветер нагло забирался за шиворот и в рукава, напрочь игнорируя хваленый наполнитель, удерживающий тепло. Нет, все-таки дома было потрясающе здорово!
"Гонсалес обходит Ансальди, пасует мяч Вагнеру, удар..." - бубнит телевизор.
- Гол!!!! - неистово кричит папа, вскакивая с дивана так, что чуть не опрокидывает пиво. - Молодцы! Молодцы!
Мама смеется и говорит что-то поздравительно-ободрительное. Сестренки на миг оторвались от привычного занятия - чего это папа радуется, неужели, где-то дают много-много шоколада? - и не найдя ничего полезного для себя, снова вернулись к игре.
Мама отложила спицы в сторону и встала с дивана - на кухне закипел чайник, а в холодильнике дожидались своего часа бисквитные пирожные и шоколадные конфеты.
- Мам, давай, помогу! - вскочил с места старший сын, помощник. Такой сын и в молодости опорой будет, и в старости не обидит.
- Давай! - улыбается мама так тепло, как это умеет только она. - Неси скатерть и чашки из буфета.
- Солнце, мне с молоком сделай! - подает голос папа, оторвавшись от телевизора.
- Тебе после пива с чипсами только чай с молоком! - улыбается мама, наливая в папину чашку крепкий черный чай, а в свою вкусно пахнущий кефир. - Налетайте, птенчики!
Сестренки, радостно попискивая, потянулись к бисквитам, Ваня, с присущей старшему брату и наследнику в семье степенностью, взял свою чашку и вернулся к прерванному чтению.
- Что читаешь, сынок? - спросила мама, глядя на книгу в оранжевом переплете.
- История о трех легендах. - вздохнул сын. - Фантастика.
- Правильно, - одобрила мама. - Не каждый же день "Квандрант денежного потока" читать. Только, сынок, ты бы лучше "Меч без Имени" читал. Или "Тайный сыск". Это добрые произведения, смешного в них много. Легенды немного тяжело воспринимаются.
- Да я так, отвлечься, - смущенно пробормотал сын. Мама была права, легенды воспринимались тяжело. и дело было даже не в том, что это была героическая фэнтези, в которой героям приходилось уничтожать разного рода монстров, а на каждом шагу попадались колдуны и ведуньи, и домовые разговаривали с человеком, а не таились от него. Гнетущее впечатление создавало описание тумана, из которого выходили длиннорукие карлики, сеющие гибель, саблезубые чудовища и черные жнецы. Туман, из которого дышала смерть. Ваня понял, что мама тоже читала эту книгу.
- Мам, а ты боишься тумана?
- Вообще да. А сейчас нет. - мама немного задержалась с ответом.
- почему? - продолжал допытываться сын.
- У нас же есть папа! - мама улыбнулась, незаметно сжав в своей руке ладонь мужа.
Папа обнял маму, коснувшись губами ее виска.
- Так что ни мне, ни тем более вам бояться не надо никого и ничего.
Над столиком висели скрещенные катаны - настоящие самурайские мечи в простых черных ножнах, изукрашенных лишь непонятными серебряными узорами. Мама строго-настрого запретила детям трогать оружие и уж тем более - обнажать клинки. "Это не игрушка", - говорила она, и мамин запрет лучше было не нарушать.
Если с папой бояться нечего, значит, папа воин. Самый настоящий, благородный, доблестный и очень мужественный, способный победить и десяток, и сотню врагов, защищая жизнь тех, кто любит его и кого любит он.
Когда пестрая стайка угомонилась, и в детской стихли возня и перешептывание, мама, сдвинув брови, посолонь обошла двор, разбрасывая соль и уголь на все четыре стороны от себя, а после замкнула ворота на засов. Не просто замкнула - повесив на дверную ручку амулет из черной кожи и орлиных перьев.
- Пусть! - кивнула она, заметив недоумевающий взгляд своего мужа.
- Ждешь? - только и спросил он.
- Может быть.
- Я с тобой, - вздохнул он, привлекая жену к себе.
Свет в маленьком домике погас, плотная туманная дымка обступила жилище людей со всех сторон.
- Если сегодня никто не заявится, можем дальше жить спокойно! - зевнула женщина, положив голову на плечо мужа.
- Охотно верю! - отозвался воин, обнимая ее.

Ванечка проснулся среди ночи и не понял, бодрствует он или же сны все еще его морочат. Из-за закрытой двери не пробивалось ни одного светлого блика. Ванечка глянул в темное окно и обомлел: в молочно-белом тумане явно различалось движение каких-то темных фигур.
"Неужели карлики? И черные жнецы?"
Из кухни донесся шорох - сначала неясно, потом все более отчетливо. Кто-то незнакомый, не знающий расположения предметов в помещении, шлепал босыми длинными ступнями по линолеуму, волоча за собой что-то тяжелое, металлически позвякивающее в такт шагам. На мгновение шаги затихли. Потом угрожающий звук раздался вновь и будто бы усилился, раздвоился. Ваня понял, что незваных гостей было больше одного. Значит, в их доме был кто-то чужой. Один из этих "кто-то" направился в гостиную, второй - к дверям родительской спальни. Шаги третьего раздались на лестнице, ведущей в мансарду сестренок и на чердак. Ваня, вскочив с постели в холодном поту, ощутил прилив ярости. Папа воин, он легко защитит маму и прогонит дерзких наглецов. Но вряд ли успеет на помощь маленьким дочкам, испуганным, бестолково мечущимся по комнате, гибнущим от рук неизвестного ублюдка! Нет, этого нельзя допустить. Ванечка знал короткий путь в мансарду - когда-то, когда его еще и на свете не было, родители держали мансарду, как подсобное помещение, поднимаясь туда не по большой лестнице (которая появилась позднее), а по маленькой приставной через квадратный люк. После рождения детей в мансарде сделали детскую для дочек, а Ванечку поселили в комнате под ней. В раннем детстве сестренки часто спускались и удирали через его комнату от справедливого маминого наказания за разбросанные игрушки и неубранные кровати. И сейчас приставная лесенка и квадратный люк пришлись как нельзя кстати!
Мальчик с обезьяньей ловкостью взобрался наверх, метнулся через мансарду к двери, ведущей на большую лестницу, и повернул дверную ручку, заперев дверь изнутри.
- Эй, ты чего? - услышал он недоуменный шепот старшей девочки.
- Тихо! - старший брат проверил, надежно ли заперта дверь, и огляделся в поисках какого-нибудь тяжелого предмета.
- Эх вы, стрекозы! - сокрушенно вздохнул мальчик. - Хоть что-нибудь тяжелое есть у вас???
Проснувшаяся младшая испуганно захныкала. Старшая бросилась к ней, но не обняла сестричку, как это делала обычно, а заползла под кровать и достала оттуда массивную бейсбольную биту.
- На! Папа выкинуть хотел, только мы спрятали.
- Умнички. Спрячьтесь вместе с мелкой куда-нибудь. только в окно не сигайте, кажется, там тоже кто-то чужой ходит.
- Ну уж нет. Я тоже воин! - фыркнула старшая девочка, на всякий случай придвигая к себе тяжелую статуэтку кошки с глазами из сверкающих зеленых камней.
В дверь кто-то ломился с другой стороны. Мелкая икнула от страха и полезла глубже под одеяло. Старшая схватила неподвижный кулек с чуть живой от ужаса сестричкой и закинула его под свою кровать - авось, не найдут враги.
Раздался металлический звук, сквозь дверь, как сквозь мягкое масло, прошло обоюдоострое лезвие и перерубило замок. На пороге стоял карлик! Именно такой, каким его представлял Ванечка, читая книгу. Мерзкое саблезубое существо с огромной головой и свисающими до земли руками, каждый палец которых заканчивался стальными когтями, похожими на мачете. Карлик зарычал, обнажив острые иголки зубов, и пошел прямо на мальчика, на ходу поднимая клинки. Ваня, размахнувшись, опустил тяжелую биту на уродливую голову монстра. Стоящая рядом с ним сестренка прибавила увесистый удар кошкой. В руке взрослого человека, статуэтка египетской богини наверняка проломила бы череп нападавшему. Ребенок же только на время оглушил врага.
Иван продолжал наносить удары мерзопакостной нежити, когда увидел, как на пороге появился еще один урод, а за ним... За ним сверкнуло серебристое лезвие, моментально располовинившее карлика. Черные капли скатились по безупречному клинку, стряхиваемые крепкой рукой полуодетой женщины. Мамы!
- Мамочка! - кажется, это одновременно вскрикнули и брат, и сестра.
- Ксюшка где? - спросила мать, убедившись, что старшие ее дети целы и невредимы.
Из-под кровати выползло одеяло, из которого выпуталась младшая дочка. Оглушенный на время карлик почти пришел в себя и протянул мерзкие лапы к девочке, когда удар маминого клинка успокоил его навсегда. Женщина сгребла в охапку всех троих детей и, пошатываясь под тяжестью драгоценного груза, спустилась в гостиную.
- Двоих последних я зарубила в детской! - устало выдохнула она, обращаясь к мужу.
- Молодец, родная. Остальных, уцелевших после прохождения твоей солевой стены, я отправил в преисподнюю. Мы победили, - отец семейства нежно вытер серебряный клинок и вложил его в ножны из черной кожи с непонятными узорами. Точно так же он поступил и с оружием жены, водрузив оба меча на привычное место на стене.
Постелив на огромном диване в гостиной, мама убаюкивала своих птенчиков, напевая на мотив знакомой колыбельной совсем другие слова, звучащие на языке, на котором говорят не в этом мире. Девочки сонно захлопали глазками и вскоре уснули. Ванечка зевнул и потянулся, чтобы поцеловать маму.
- Я тебя люблю, мам...
- Я тоже тебя люблю, мой большой воин, - ласково шепнула мать.
- Как они? - спросил подошедший отец.
- Завтра все забудут. Все сном пройдет...
Это было последнее, что Ваня услышал из беседы родителей. Перед глазами мальчика начали стремительно проноситься разные яркие картинки, какие-то фантастические цветы, горы, замки, люди в белоснежных одеждах, крылатые драконы и многое-многое другое...

Ваня проснулся от хохота сестричек - в гости приехала бабушка, пообещавшая забрать сорванцов на выходные.
- Мы едем к бабушке! Ура! - мальчик вскочил с кровати и бросился обнимать нестарую еще женщину с добрыми светлыми глазами.
- Мальчик мой, как ты вырос! - воскликнула она, заключая внука в объятия.
- Хорошо спали, птенчики? - спросила мама, собирая завтрак на стол.
- Ага... - рассеянно отозвался сын, оглядывая дом. Никаких следов вчерашнего сражения не было и в помине. Туман за окном рассеялся, светило яркое солнце, и хотелось пробежаться по улице даже без куртки и шапки. Ваня поднялся в комнату сестренок, но и там не было ничего, что напоминало бы о вчерашнем кошмаре: не было пятен черной крови, не валялись трупы убитых монстров, даже ни одного когтя не осталось.
- Значит, это был сон! - не то с облегчением, не то с разочарованием вздохнул мальчик и побежал собираться к бабушке.
Когда машина, увезшая детей, скрылась из виду, молодая мать вздохнула и посмотрела на мужа. Тот без слов направился к деревянному сараю, несколькими пассами рук превратил его во вполне приличный грузовичок и обернулся к жене. Она заглянула в кузов, удовлетворенно хмыкнула при виде горы изувеченных трупов туманных страшилищ и сняла с ворот амулет из орлиных перьев.
- Большинство из них сдохли еще на твоем заслоне. Если бы ты не побеспокоилась об этом, отправились бы наши души на корм Необъятному Нечто, - проговорил муж, Великий Воин.
- А без тебя и твоего умения лежать бы нам с распоротыми глотками, - отозвалась Светлая Волшебница. - Сейчас вывезем эту погань на пустырь и сожжем. И никто больше не потревожит ни нас, ни наших детей.
Машина, тяжело урча, двинулась со двора, оставляя успокоившийся дом нежиться под мягким солнцем ноябрьского рассвета

@музыка: Поздний вечер в Сорренто - А.Глызин

@настроение: фэнтези

@темы: волшебство, дети, любовь, окружающий мир, проза

15:46 

Бонни и Джас. Часть 2

Вера - предшествие чуда
Бонни и Джас жили счастливой семьей уже полтора года. Маленькая норвежка крепко взяла в свои маленькие ручки и дом в Англии, и поместье мужа, наведя там идеальны и размеренный порядок во всем, а Джаспер просто боготворил свою супругу, соглашаясь со всеми ее предложениями, результаты которых впоследствии полностью его устраивали. Бонни показала себя умелой и рассудительной хозяйкой, и вскоре и семья Джаса, и прислуга прониклись искренним уважением к новой представительнице клана Велорумов. Но даже став замужней дамой, Бонни поддерживала связь со своими родными, как и ее сестры. Ингрид с Годриком жили в Германии, а Фрейнхильд и Сигвальд уехали в Данию. В белом доме с мраморными колоннами, уютно затерявшемся среди зеленых холмов, остался старый Ульрих Тригвейсен со своей женой и братья Хаскен и Бьерн, приведшие под отчий кров жен.
Второе свое совместное Рождество чета Велорумов собиралась встретить в Норвегии, в клане Тригвейсен. Это было особенно важно для Бонни, поскольку в прошлом году они с Джасом на праздник к родителям не попали, остались в Англии: Бонни сильно недомогала, ожидая первенца. Джас, чрезвычайно гордый отцовством, назвал появившуюся на свет девочку Беллой, и, разумеется, пошел навстречу жене, захотевшей навестить родных, тем более, что в родительский дом на Рождество обещали приехать и Фрейнхильд с семьей. И только любимая сестра Ингрид ничего не обещала. И вообще старалась обходить тему родителей и всего, что касалось Тригвейсенов, даже в телефонных разговорах.
В аэропорту Бонни и Джаса встретили Хаскен и Бьерн. Викинги от души потискали в медвежьих объятьях сестренку, долго трясли руку Джасперу, выражая удовольствие от встречи и чуть ли не с боем оспаривали друг у друга право подержать маленькую Беллу.
- Как мама с папой? - спросила Бонни, усаживаясь в удобный "Геллендваген" Хаскена. Бьерн выбросил недокуренную сигарету и занял место на пассажирском сидении, успев ответить сестре:
- Тебя только ждут. Фрейн со своими вчера приехала. Ты ее дочку теперь не узнаешь - такая большая стала, говорит хорошо, хохотушка. Сигвальд подарил ей еще один ресторан, и теперь они хотят сына.
- А Ингрид? - поинтересовалась Бонни.
- Не спрашивай о ней при отце. - немного неуверенно ответил Бьерн. - И при маме не надо, это разобьет ей сердце. Ингрид ушла из клана.
На несколько мгновений в салоне машины повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь гуканьем малышки и шорохом шин по асфальту.
- Братья, я хочу знать все, - выдохнула Бонни после затянувшейся паузы. - Что вы от меня скрываете?
Неторопливо, внося в общий рассказ подробности и коррективы, молодые викинги обрисовали сестре весьма безрадостную картину: Ингрид ушла из клана не по своей воле, ее изгнал старый Ульрих после того, как молодая женщина весьма решительно отказалась от развода с обожаемым Годриком. Все в доме были уверены, что в прошлые рождественские праздники Хейгельгард соблазнил незаконнорожденную дочь старого Ульриха, Мору, которая появилась в поле зрения отца после замужества Бонни. Никто и никогда не узнает, кто из этих двоих был прав или виноват, поскольку сам Ульрих застал их утром в библиотеке в самом непотребном виде. Мора устроила истерику, объявив, что Годрик обманом соблазнил ее и опозорил, а сам Хейгельгард вообще не мог внятно объяснить, как он оказался в библиотеке, да еще и при таких обстоятельствах. Ингрид в этот момент дома не было, она попала в больницу с тяжелым отравлением, хотя вернулась в дом родителей, как только узнала от Гардарики, жены Бьерна, что случилось с ее мужем. И вопреки гневу отца и слезливым убеждениям Моры встала на его сторону.
- Ингрид страшно разозлилась тогда! - вспоминал Хаскен, теребя светлую бороду. - На нее смотришь - и ужас охватывает: внешне спокойная, без эмоций слушает весь этот бред, а потом как размахнется! Мора по полу покатилась от ее пощечины. Отец в бешенстве, грозит ей проклятием и изгнанием, а Ингрид спокойно встает, берет мужа за руку и объявляет о том, что сама уходит из клана.
Бонни молчала, качая Беллу и, скорее всего, жалея о том, что над ее малышкой произносятся такие слова и открываются такие тайны. Она поцеловала теплый лобик девочки, и сердце ее сжалось от предчувствия беды. Внезапно она пожалела о том, что привезла сюда свою семью.
- А вам не кажется это странным? - спросил Джаспер обоих шуринов. - Бонни было двадцать два, когда она вышла за меня замуж, Ингрид ее почти на десять лет старше. Получается, что Море должно быть хорошо за тридцать, либо ваш папа просто...
Джас запнулся, не желая ранить чувства жены и родичей, но Бонни сама завершила его маневр:
- Просто изменял маме.
- Бонни, мы не можем судить родителей, - с легкой укоризной ответствовал Бьерн. - Мора младше тебя, сестренка. И никто в доме не питает к ней родственных чувств. Гардарика часто жалуется мне на нее - девчонка наедине говорит ей и Тиере разные гадости, а когда вся семья собирается за обедом или ужином, она называет их "милые сестрички". Я пытался поговорить с Морой, но она всегда изображает неведение и удивление. Мы с Хаскеном пытались отговорить отца от такого поспешного шага, пытались успокоить Ингрид, но ты же знаешь их обоих...
- Угу, упрямые и своенравные. Сто раз будут неправы, но рогом упираются так, что тошно станет, - кивнула Бонни.
- ДНК экспертизу не проводили? - на всякий случай поинтересовался Джас, который в любой ситуации старался рассуждать здраво и прагматично.
- Нет, отец считает это унизительным, - ответил Хаскен. - Ему достаточно слова Моры и свидетельства о ее рождении, в котором записана Гейра Эриксон и наш славный папа.
Дальнейший путь домой прошел в молчании. Бонни передала дочку Джасу и прижалась к мужу, словно желая закрыть его своими маленькими ручками от большой беды. Прием дома оказался совсем не таким, какой представляла себе нынешняя миссис Джаспер Велорум: Бонни видела, каким раздражительным и грубым стал отец, от которого теперь пахло виски, как отчаянно пытается сохранить величие мама, хотя высокий лоб ее пересекали нервные морщинки. Бонни ограничилась вежливым кивком, когда отец представил ей новую родственницу, которая направилась к ней с вызывающей ухмылкой. Зато как всегда искренне и тепло приветствовали ее Тиера и Гардарика, жены старших братьев, и Фрейнхильд с Сигвальдом. Первый ужин дома прошел в обстановке всеобщей подозрительности и недоверия. Бонни с болью скользнула взглядом по двум пустующим стульям, на которых в лучшие времена сидели Ингрид и Годрик.
Страшное началось ближе к ночи. Уложив малышку и готовясь ко сну сама, Бонни почувствовала сильное недомогание, но тут же себя успокоила, списав это все на недавние роды, а также на сильный стресс от домашних новостей. Но время шло, а боль не уходила. Девушка чувствовала себя абсолютно разбитой и опустошенной, казалось, все ее тело разламывается по кусочкам, не щадя костей и мышц, раздирая все до самого нутра.
- Уйди! – молила она мужа, в очередной раз склоняясь над раковиной и отчаянно стыдясь своего жалкого состояния.
- Никуда я не уйду, моя радость. Прекращай геройствовать, – неизменно отвечал Джас.
По прошествии еще одного часа мучений молодой Велорум вызвал доктора Андерса, который вылечил не одно поколение семьи Тригвейсен. Пока врач осматривал Бонни, Джас нервно метался по балконной галерее, опоясывающей белый дом со всех четырех сторон.
- Как она себя чувствует? – участливо спросила Гардарика, жена Бьерна, выпуская в ночной зимний воздух клубы дыма. Сам Джаспер о сигаретах даже думать не мог, дабы не травмировать и без того раздраженное обоняние Бонни. Вместо ответа он покачал головой.
- Понятно, – кивнула Рика. – Джас, с Ингрид все было точно так же. Ее отправили в больницу, а Мора тем временем обработала Годрика.
- Что ты знаешь об этом, Рика?
Госпожа Тригвейсен пожала плечами.
- Только то, что Годрик не виноват, хотя отец думает иначе. Никто не верит Море, вот что. Она из той породы людей, которых можно назвать «тихушниками». Причем, все младшее поколение клана думает о ней так же. А уж как страдает Аттали из-за выкрутасов мужа, я даже видеть не могу.
Их разговор прервал доктор Андерс, попросивший Джаспера проследовать в комнату. Джас поблагодарил Гардарику, по-прежнему неспешно и с наслаждением выдыхающую клубы сизого дыма, и помчался к обожаемой жене. Врач снял симптомы болевого приступа, но причину его возникновения установить не смог, настоятельно рекомендовав Джасперу отправить Бонни в клинику на обследование. Проблема состояла в том, что даже под действием обезболивающих препаратов супруга умудрилась сохранить строптивость характера и теперь проявляла ее в полной мере, находя все новые аргументы для того, чтобы не покидать дом. Джас, как обычно, просил ее не геройствовать и послушаться доктора, хотя бы ради дочки, но Бонни все-таки добилась своего.
Дни дома текли уныло и безрадостно. Почти все время Бонни спала, просыпаясь только для того, чтобы вяло поесть и проглотить очередное лекарство. Джаспер, держа доченьку на руках, слонялся по дому или проводил время в библиотеке за ноутбуком, решая разные вопросы своего бизнеса через онлайн-конференции. И одним из его проверенных партнеров был Годрик Хейгельгард. В тот день Джас засиделся в библиотеке допоздна: англичане разрабатывали новый проект, которым руководила корпорация Джаса при поддержке холдинга "Хейгельгард". Хотя родичам и помимо работы очень много нужно было обсудить. Когда Годрик узнал, что Велорумы находятся в Вестфолле и что Бонни слегла, он пришел в жуткое волнение и посоветовал Джасперу забирать семью и быстрее ветра мчаться в Англию.
- Ты не понял еще, что там происходит? - на экране монитора было видно, как Годрик перебирает бумаги, но думает явно не о делах. - Мора очень грамотно убрала Ингрид, разыграв целый спектакль. Скажи, кто-нибудь еще ушел из клана? Или на грани?
- Нет пока, - покачал головой Джас.
- Это хорошо. Значит с Фрейн она промахнулась, а Бьерна и Хаскена еще не успела раскусить. Слушай...
Чем дольше Джаспер слушал рассказ Годрика Хейгельгарда, тем больше жалел о том, что они с Бонни сорвались в Норвегию. Потому что по словам партнера выходило, что Мора никакая на самом деле не дочь старого Ульриха (хотя он действительно какое-то время встречался с Гейрой Эриксон, погибшей пару лет назад и имеющей взрослую дочь, Мору), но тем не менее желала воспользоваться благосостоянием семьи Тригвейсен, не считаясь с последствиями. Первый шаг - проникнуть в обитель клана и оказывать влияние на "отца" был выполнен ею весьма успешно, даже Аттали не смогла сказать своего решающего и веского слова. Затем из клана и из жизни Ульриха должны были уйти все, кто мало-мальски мог претендовать на наследство. Ингрид была старшей по праву наследования, и ее Мора подставила очень четко, зная о том, что мужа и сына северянка ставит превыше всего, и вступится за них при любых обстоятельствах, не побоявшись ни гнева отца, ни его проклятий. Так и вышло - когда хитрая самозванка начала при всех обвинять Годрика, Ингрид ударила ее и ушла из клана, потому что иного выхода из ситуации не видела. Кстати, в библиотеке в тот день Годрик оказался чисто случайно - зашел скоротать время до вечернего визита в больницу к любимой и заснул с книгой на диване. А проснулся уже в соответствующей роли незадачливого любовника...
- Так что лучше уезжайте. Фрейн и Сигвальд тоже скоро вернутся в Данию, а братья-викинги, видимо, стоят насмерть. И вот еще, - неожиданно Годрик широко улыбнулся. - Если все-таки девка каким-то образом тронет вас с Бонни или кого-то еще из нашей семьи, прилетай к нам: у меня есть доказательство того, что она обманывает Ульриха. Ингрид зацепила ей перстнем прядь волос, которые я потом забрал и отнес на генную экспертизу вместе с волосами моей жены. Никакие они не родственники. Даже близко.
"Кажется, уже тронула. Иначе с чего бы моя здоровая и красивая Бонни слегла?" - подумал Джаспер и обратился к Годрику:
- А немецкие врачи что-нибудь сказали Ингрид по поводу ее внезапной болезни?
- Еще как! - хмыкнул Годрик. - Отравилась она. Или отравили. Короче, она до сих пор желудок лечит после нашего путешествия к ее семье.
Годрик бешено сверкнул глазами и добавил:
- Убил бы.
Неожиданно связь прервалась, раздосадованный Джаспер закрыл ноутбук и отправил смс Хейгельгарду, что завтра будет присутствовать на онлайн-переговорах, качнул чашку с остывшим чаем. После мерцающего света монитора глаза еще не привыкли к темноте. Дверь в библиотеку открылась, и Джаспер увидел, как к нему направляется женский силуэт.
- Бонни, ты зачем встала? Как себя чувствуешь, радость моя?
Радость в молчании подошла к молодому Велоруму и, приподнявшись на цыпочки потянулась к губам и шее мужчины. Он шутливо отпрянул в сторону и взъерошил волосы на ее макушке, как проделывал это сотни раз, дразня ее и вызывая на игру. Но в этот раз все было не так. Мягкие и шелковистые пряди, так уютно скользящие между пальцев, сейчас были жесткими и непослушными. Да и руки обнимали совершенно не так, как сотни раз до этого... Мысль о руках заставила Джаса насторожиться - он поймал правую ладонь и проворно ощупал пальцы, ища обручальное кольцо.
- Уходи, Мора, - выдохнул молодой человек.
- Только не говори, что такой интересный мужчина в расцвете сил и возможностей будет свято хранить верность своей тщедушной жене? Что ты в ней нашел кроме того, что она из семьи магнатов Тригвейсен?
Ненависть к этому бездушному существу захлестнула Джаса с головой. Разве можно ей, женщине без чести и совести, объяснить, что принадлежность Бонни к одной из влиятельнейших норвежских семей не играла никакой роли в их отношениях? Разве можно было мерить любовь Джаспера к маленькой жене и к общему ребенку теми убогими мерками, с которыми подходила к жизни эта девушка, решившаяся на обман, подлог и мало не на убийство Ингрид? Джас никогда не пытался оправдывать таких людей.
- Уйди, пожалуйста. Или я сам уйду.
- Никуда ты не уйдешь, Велорум. Вы все, богатые, всю жизнь обманываете нас, бедных, и жутко возмущаетесь, когда вам дают сдачу вашей же фальшивой монетой! А сами - презираете и стараетесь побольнее унизить нас. Отец никогда не относился к маме как подобает, стыдясь ее низкого происхождения! - яростно прошипела Мора.
- Он тебе не отец, - чисто машинально ответил Джаспер. - В вас никакого родства нет.
Мора отшатнулась от него, как от заразы, пораженная этим знанием. Потом совершенно неожиданно рванула на себе легкую блузку так, что она затрещала по швам, упала на пол и начала звать на помощь. Джас не успел даже опомниться, как дверь библиотеки распахнулась настежь, и Старый Ульрих, топая, бросился к самозваной дочери. Следом показалась бледная, но хранящая достоинство Аттали, мелькнули тени Бьерна и Хаскена, прибежали Сигвальд и Фрейнхильд.
- Папа, он опять ко мне приставал! - Мора разразилась бурными слезами.
"Артистка!", - презрительно подумал Джас, облекая нелицеприятные мысли в удобоваримую форму:
- Господа, девушка явно сгущает краски.
- Так, еще один! - загрохотал старый Ульрих. Дальнейшее напоминало театр абсудра или драматический вечер в сумасшедшем доме: отец семейства Тригвейсен, рыча, грозился разодрать "недоноска" на кусочки, Мора рыдала, Аттали и братья-викинги неожиданно вступились за Джаса, утверждая, что уж кто-кто, а он тут точно не при чем.
- Дайте я скажу! - неожиданно вмешалась Фрейнхильд. - В прошлый раз вы, отец, не желали ничего слушать, когда мы пытались отстоять Ингрид, но сейчас так не будет. Почему ситуация повторяется как под копирку? В одно и то же время? С одним и тем же человеком? Вывод только один: Мора сама провоцирует скандал с одной, только ей известной целью. И у меня главный вопрос: какой?
- Ты врешь! - взвизгнула Мора. Фрейнхильд поморщилась, но продолжила:
- Если сейчас встанет вопрос о том, что из клана должны уйти Бонни и Джас, то я всерьез задумаюсь над тем, не постигнет ли такая участь меня и Сигвальда? А вслед за нами в небытие отправятся и семьи Хаскена и Бьерна. Братишки, вам нравится такая перспектива? Мне нет. Я настаиваю на невиновности Джаса.
- Папа! - Мора подняла на Ульриха молящие глаза.
- Тише, Фрейнхильд! - вступился за самозванку Ульрих, хотя какой-то частью разума осознавал правоту семейного "Голоса совести". - Мора наша родственница, моя дочь, хоть и незаконнорожденная. У нее есть такие присущие нам качества, как прямота, честность, гордость в конце концов...
- Вы меня извините, но никакая вам Мора не дочь, - вмешался Джаспер.
- Ты не смеешь так говорить, не имея веских доказательств! - резко возразил ему Ульрих.
- Будут вам доказательства! - Джаспер вылетел из библиотеки.
- Стой, что ты задумал? - Хаскен нагнал его уже в коридоре.
- Хаскен, мне нужна твоя машина. Я лечу в Германию к Годрику, у него есть результаты теста на ДНК, который подтверждает то, что Мора вас обманывает. И присмотри за Бонни, когда меня не будет, хорошо?
В полдень в гостиную спустилась Бонни: бледная и слабая, тем не менее она держалась достаточно хорошо и прижимала к своей груди малышку. Белла беззаботно гукала и тянулась ручонками к волосам матери, явно привлекая к себе внимание.
- Родичи, кто-нибудь видел Джаса? Мне что-то тревожно.
- Сестренка, зачем встала, глупая! - к ней бросился Бьерн, до этого обсуждавший что-то с Гардарикой.
- Бьерн, я хочу увидеть Джаса, - мягко но настойчиво сказал Бонни.
- Он завтра приедет. - ответила Рика. - Джас поехал к Ингрид.
Бонни поняла все моментально.
- Где отец?
Бьерн укоризненно посмотрел на жену. Рика смутилась, но глаз не опустила и по-прежнему чувствовала себя правой.
- Бонни, - Рика встала ей навстречу. - Ничего не бойся. Мы теперь все вместе. Мы не дадим в обиду вас с Джаспером и будем настаивать на удалении Моры из дома и возвращении Ингрид.
- Пока это не важно! - Бонни старалась сдерживаться, чтобы не начать орать и крушить все вокруг на глазах у Беллы. - Сейчас я хочу видеть отца.
- Он в библиотеке, сестра. Я провожу.
Звук телефонного звонка, резкий и пронзительный, заставил сидевших в гостиной людей вздрогнуть. Рика ответила, и по мере разговора ее лицо бледнело, а глаза на нем превращались в огромные черные жемчужины. Враз посеревшие губы пробормотали невнятное "Спасибо, скоро будем".
- Гардарика? - Бьерн испугался за жену. - С тобой все в порядке?
- Со мной да. Бьерн, заводи машину. Мы поедем в больницу. С Джасом случилась беда. Бонни, останься дома...
Но Бонни уже не слушала и не воспринимала то, что ей говорят. Быстрее вихря она влетела в библиотеку, где Мора плакала на плече у отца, которого когда-то так любила Бонни. Сейчас же старый Ульрих казался девушке совершенно чужим человеком. Она без слов пнула Мору и, схватив ее за волосы, отшвырнула к стене. Потом наклонилась к отцу и посмотрела ему в глаза:
- Я тебе никогда не прощу. Никогда, никогда.
Бонни выходила из библиотеки решительно, еле сдержавшись от того, чтобы не плюнуть в лицо Море.

Джас с трудом открыл глаза и разлепил пересохшие губы, в уголках которых запеклась кровь. Почти сразу молодой мужчина почувствовал прохладу на своей щеке, легкое, осторожное поглаживание и горячую каплю, скользнувшую по ключице.
- Любимый мой...
Бонни гладила его, не переставая, все еще не до конца осмеливаясь поверить в то, что ее Джас разминулся со смертью, что опасность миновала. В широко открытых глазах Бонни стояли слезы, но больше ни одна из них не скатилась по бледному овалу исхудавшего личика. Джас попытался ободряюще улыбнуться. Бонни всхлипнула и уткнулась головой в его ладонь.
Молодой Велорум быстро пошел на поправку. Мужчину спасло то, что никакие жизненно важные органы не были задеты, дело ограничилось лишь многочисленными ушибами, переломом руки и нескольких ребер, отзывающихся болью на каждый вздох. По мере выздоровления он узнавал, что произволу старого Ульриха выразили полнейшее неодобрение все члены когда-то дружной семьи Триггвейсен: Аттали готовилась к разводу с мужем, Сигвальд и Фрейн с ней. Хаскен и Тиера собрали вещи и переехали к родителям Тиеры. Бьерн и Рика отправились в Германию к Ингрид за документами, которые станут неопровержимыми доказательствами во время суда над Морой. А вот Мора, кстати, исчезла - вместе с половиной драгоценностей домочадцев и собранием редких картин. Ее поиски ведутся на международном уровне.
- Бонни, а что с отцом? - спросил Джас, здоровой рукой поддерживая малышку, лежащую у него на коленях.
Бонни промолчала, сделав вид, что что-то ищет в сумке.
- Милая... - Джас приподнял брови, ожидая ответа. - Что с отцом.
- Не знаю.
- Вы не общаетесь?
- Больше нет. Ты все равно узнаешь когда-нибудь... Я не ушла из клана, но... Короче, в Норвегию мы больше не поедем, и теперь мое имя пишется "Бонни Велорум".
- Бонни, это неправильно. - Джас вздохнул. Белла поймала его за палец и заулыбалась. - Он твой отец. Не обвиняй его в том, в чем виновата Мора. У тебя ведь есть семья!
- Джас, но теперь ты - моя семья. Ты и Белла. И я больше не хочу об этом говорить, любимый... Я никогда не прощу отца за то, что он и Мора с тобой сделали... Теперь ты - моя семья.
Слово свое Бонни сдержала. После возвращения в Англию она продолжала переписываться с домашними, звонила сестрам, принимала у себя в доме родственников и их семьи, ездила к матери. Но имя старого Ульриха навсегда стерлось из его памяти. Джас внутренне переживал по этому поводу, несмотря на то, что Бонни с каждым днем становилась все веселее и жизнерадостнее, полностью выздоровев после Норвегии. Белла росла, у молодых родителей было много забот, дела в фирме процветали. Все радовались и удивлялись, глядя на семейство молодых Велорумов, все хотели быть похожими на них.

Прошло пять лет.
В коридоре одной из лучших клиник мира на мягком диване сидел старый мужчина. Несмотря на небольшой возраст, годы жизни оставили на его лице следы больших тягот и переживаний, и выцветшие глаза смотрели на мир через пелену пережитого. Глаза древнего, уставшего от жизни старика. Сегодня он снова чувствовал себя хуже, и несмотря на заботу сыновей, устроивших его в эту больницу и щедро оплачивающих услуги докторов, знал, что жить ему осталось совсем недолго.
Тягостные размышления прервало теплое прикосновение к опущенной ладони. Старый Ульрих поднял глаза и увидел стоящую рядом с ним малышку лет пяти-шести, в руках у которой красовался небольшой букетик живых цветов - ароматный и яркий. Такие пестрые сочетания оттенков могут придумать только дети.
- Красавица... - прошептал Ульрих по-норвежски.
К его удивлению, небесное создание заговорило с ним на чистейшем норвежском языке:
- Здравствуй... А почему ты один здесь сидишь, такой грустный?
Ульрих не знал, что ответить, поэтому просто пожал плечами. Девочка улыбнулась и выдернула из своего букета пару зеленых веточек с розовыми цветами на них.
- Сегодня Белла стала старшей сестричкой. У моей мамы родился малыш. Вот, держи! Поздравляю! - малышка протянула Ульриху свой подарок и ободряюще потрепала его по ладони. - Не грусти.
- Белла! - ребенка окликнул приятный мужской голос, изъясняющийся с правильным и благородным английским акцентом.
- Папочка!
Старый Ульрих поднял голову и увидел, что в конце коридора стоит Джаспер Велорум. На плечах мужчины был белый халат, Джас наклонился и подхватил бегущую к нему доченьку. Его глаза встретились с глазами Ульриха, но во взгляде молодого человека не было вражды, ненависти или презрения. Он приветливо и с достоинством улыбнулся тестю.
- Разрешите присесть? - спросил он, подойдя к Ульриху вместе с доченькой.
- Джаспер... Это ты? - старый Ульрих не находил слов от волнения, а после вопросы полились потоком. - Как ты здесь оказался? Вы все вместе? Что же у вас случилось?
- Мы с Бонни во второй раз стали родителями, - присаживаясь рядом и отпустив Беллу побегать, с гордостью в голосе произнес молодой человек.
- Ты возмужал, Велорум. Окреп, стал сильным. В тебе чувствуется сила и стальная закалка. А я вот видишь, совсем плох стал... - не упустил возможности пожаловаться тесть.
- Я понимаю, - произнес Джас. - Держитесь, мы с Бьерном и Хаскеном прикладываем все усилия, чтобы вас вытащить. Держитесь.
- Вы с Бьерном и Хаскеном? Ты помогаешь моим сыновьям? Да как же?
- Я люблю своих родичей, мистер Триггвейсен, - просто ответил Джас.
Старый Ульрих не нашел, что ответить. Он помолчал, а потом снова спросил:
- А... а кто... Внук?
- Внучка, мистер Триггвейсен. У вас чудесная внучка! Маленькая Глория, - глаза Джаспера светились любовью к жене и детям.
Старый Ульрих закрыл глаза рукой и всхлипнул. Сколько он был лишен по собственной глупости и гордыне!
Подбежавшая к отцу Белла не сумела сдержать изумленного возгласа:
- Папочка, почему этот дядя плачет?
- Это не дядя, милая. - Джас погладил ребенка по голове. - Это твой родной дед. Отец твоей мамы.
Белла округлила глаза и хитро улыбнулась.
- Как думаешь, мне можно будет ее навестить? - спросил Ульрих, подавив рыдания.
- Уверен, что да. Никогда не поздно все исправить.
С Беллой на руках Джас зашел к Бонни, кормившей новорожденную.
- Папа с сестренкой пришли! - шепнула Бонни сопящей от удовольствия девочке, упиравшейся пухлой ручонкой в ее грудь. Потом подняла глаза на Джаса. - Она так похожа на тебя... Просто копия.
Джас поцеловал пушистые волосы жены, склонился над дочкой.
- Мамочка, у нас для тебя сюрприз! - торжественно возвестила Белла.
- Что такое? - Бонни подняла бровь.
- Дорогая... - Джас замер на мгновение, прижавшись к губам жены. - Я думаю, нам пора исправлять ошибки прошлого. Милая, поверь, - мы справимся.
Дверь в палату открылась, пропуская старого Ульриха.
- Ты! - воскликнула Бонни, а сама с некоторым шоком отметила, что папа сильно постарел и изменился, густые волосы и борода стали совсем серебряными от седины, глаза запали и исхудал он сильно, будто совсем плохо ест. Губы Бонни задрожали, она сделала глубокий вдох и смогла произнести только:
- Папа...
Ульрих обнял свою дочь и сам залился слезами, как ребенок.
Незаметно в палату к Бонни зашли Аттали и Ингрид с Годриком.
- Папа... - тихо позвала его Ингрид. - Папа, мы здесь.
- Пошли уже домой, старый ты дуралей... - чуть слышно, с нежностью сказала Аттали.
Ульрих поспешил заключить свою семью в объятия.
- Родные мои, простите меня за все! Мне так жаль, что все это случилось с нами! Простите меня, роднее и дороже вас у меня никого нет и не будет...

А через неделю, когда выписали домой Бонни с ребенком, вышел из больницы и сам Ульрих - врачи признали, что смертельная болезнь, грозившаяся отправить его на тот свет, исчезла без следа.
Братья и сестры Триггвейсен жили счастливо со своими половинками, растили детей, занимались каждый любимым делом. и неизменно собирались на Рождество под отчим кровом, за хлебосольным и гостеприимным столом старого Ульриха и вечно молодой и жизнерадостной Аттали.

@темы: окружающий мир, любовь, взаимоотношения

10:54 

Мелодии сердца

Вера - предшествие чуда
В полутемной комнате, расцвеченной лишь отблесками звезд и серебристой лунной дорожкой, за качественным клавишным инструментом от знаменитой "YAMAHA" сидел молодой человек, в задумчивости касаясь тренированными пальцами черно-белых клавиш. Падающий из окна ночной свет отражался в его сине-зеленых глазах и придавал почти вампирскую бледность идеальному лицу с красивыми, мужественными чертами. Сквозь сомкнутые полные губы прорвался нетерпеливый вздох - муки творчества никогда не проходят бесследно. Он встал и прошелся по комнате, задержался возле окна, вглядываясь не в мириады черточек и искорок оконных огней и зябко вспыхивающих фонарей, а в бесконечную темно-фиолетовую небесную даль, туда, где рождался самый чистый и загадочный свет. Свет Ночного Неба. Он усмехнулся, на мгновение прикрыв глаза, вернулся в комнату и взял гитару, одиноко стоящую возле мягкого кресла. Перебирая струны, он пытался найти ту единственную, идеально подходящую мелодию, которая расскажет все без слов...
Ее легких шагов он не услышал, как всегда. Потому что она умела быть незаметной и неслышной, когда этого хотела. Только почувствовал, как ему на плечи легли маленькие теплые ладони, и поднял голову. Она нежно улыбнулась, ероша его русые волосы светлого, почти медового оттенка, запрыгнула на подлокотник кресла, погладив черный гитарный гриф и прижавшись макушкой к его щеке.
- Чего ты тут один в темноте сидишь?
Он отложил гитару, чтобы обнять ее, свою единственную, коснулся влажными губами ее округлого колена, обдавая его дыханием, подобным ветру в пустыне. Она ласково поцеловала его возле самой мочки уха, крепче обнимая за шею и гладя по голове.
- Ты опять разрываешься между делами и творчеством...
- Умничка ты моя золотая, все-то ты понимаешь.
- Кроме одного, - ее шепот был таким естественным в сумраке теплой и уютной комнаты, - почему обязательно надо выбирать между доходным делом и любимым занятием!
- Потому что можно найти интерес в доходе, а вот любимое дело доходным ну никак не сделаешь! - отшутился он.
- Что ты сейчас делаешь? - перевела разговор она, решив не смущать его неприятной темой.
- Сочиняю музыку. Мелодию, которая бы идеально смогла рассказать о нашей первой встрече. Помнишь?
Она помнила. Она помнила тот дождливый осенний день, свое совершенно спонтанное желание пройтись по одному из красивейших проспектов города, несмотря на непогоду и падающие с неба капли. Тогда она просто хотела одиночества и некоторой отрешенности. У нее был красивый, прочный зонт, пальто, через плечо которого она небрежно перекинула белый шарф, и любимые песни в плейере. А потом - она увидела его.
- А потом я увидел тебя... представляешь, стою в пробке, разглядываю прохожих в окно... И вдруг - как озарение - мне навстречу шествует настоящая богиня! Я выскочил из машины и застыл с открытым ртом, как дурак! Помню, нес тебе какую-то чушь про небесных созданий и эльфов, с которыми ты ассоциируешься...
- До сих пор?
- До сих пор, а как же иначе...
- А ты тогда был такой... статный, мужественный, просто не мужчина, а мечта. Я подумала - вот он, мой идеальный Джаспер, мой вампир и мой ангел...
Он прижался губами к ее макушке.
- Так, значит, ты тоже чувствовала то же самое... Хитрая, ты мне никогда об этом не говорила...
Они замолчали, погрузившись в воспоминания. Осенний вечер плавно перетекал в ночь, дождь все никак не прекращался. Они оставили машину на проспекте, а сами пошли дальше пешком, болтая обо всем на свете, дурачась и иногда - затихая настолько, что даже сквозь шум города можно было услышать, как бешено колотятся сердца, нашедшие друг друга. Он дарил ей букет из осенних листьев и шишек, сегодняшний дождь и свежесть ночного сумрака, она читала ему стихи - свои и любимых, но малоизвестных авторов. Они долго стояли на набережной, вспоминая о каких-то мелочах, оттягивая момент неизбежного расставания.
- Я помню, как наклонился к тебе и встретился с твоими глазами...
- И сразу поцеловал...
- Ты не была против!
- Наверное, потому, что чувствовала, что ты любишь меня...
- Люблю, это правда... Кажется, я понял. Иди сюда!
Он аккуратно ссадил ее с кресла, подсоединил к электросети клавишные и начал что-то настраивать. Потом положил руки на инструмент, и в полутемной комнате, освещенной лишь серебристым сиянием лунной дорожки и мерцающими звездами, раздались первые звуки музыки. В них легко можно было угадать шелест осенних листьев по тротуару, гул вечернего проспекта, шепот резиновых колес машин, то едущих сквозь пробку, то снова останавливающихся...
- А теперь - это о тебе!
Она услышала, как в основную мелодию добавились свежие ноты, напоминающие стук дождевых капель по асфальту, по крыше зонта, легкие шаги в осеннем сумраке...
- Ты такая же, как дождь... Легкая, стремительная, уходишь и приходишь, когда тебе вздумается... - тихо говорил он, вплетая в композицию все новые и новые мотивы дождя.
- Тогда это - о тебе!
Она взяла гитару и прошлась рукой по струнам. Звучащие аккорды не перебивали общего ритма, а словно гармонично вживались в него, образуя одно-единственное целое, давным-давно разделенное на две, вечно стремящиеся друг к другу половинки. Крепкие мужские и маленькие тонкие пальцы продолжали выплетать мелодию на струнах гитары и на черно-белых клавишах, пока, наконец, не зазвучал тот музыкальный отрывок, с которого все началось.
- А это - о нас, вместе! - улыбнулась она, и он кивнул в знак согласия.
Последний звук песни затихал, постепенно растворялся в комнате. Он протянул ей руку, помогая встать, внимательно посмотрел в глаза, не спеша целовать. Она тихо дышала, пальчиками выводя невидимые сложные иероглифы на воротнике его белой рубашки.
- Ты мое все...
Кто это сказал сейчас: она или он? А может, оба?
Сквозь незашторенное окно в комнату проникал лунный свет, рассеивая сгустившийся сумрак и расцвечивая золотистым сиянием обнимающихся любимых.

@темы: проза, любовь, волшебство, вампиры

20:13 

Песни о любви

Вера - предшествие чуда
* * *
Она научилась играть на гитаре в рекордно короткое время, но почему-то уже успела надоесть домашним своим новым хобби почти до зубовного скрежета. Каждый день, возвращаясь с работы, помыв руки и поужинав, она закрывала дверь в свою тихую обитель, которая с каждым днем все больше напоминала уютное гнездышко влюбленной пары, и играла – вдохновенно, изысканно, талантливо! Нежные пальцы, с одинаковой легкостью танцующие по шелку и мулине и создающие изящные полотна и фигурки из бисера, теперь зажимали нужные аккорды и перебирали струны, выводя мелодии любви, доброты, приключений, свободы, славянского и скандинавского язычества.
Тот день, о котором она вспоминает с нежностью и трепетом и по сей день, стал окончанием рабочей недели. В такие моменты тело припоминает разуму все великие достижения, совершенные за прошедшие пять дней, и требует логического вознаграждения – отдыха. Но так получилось, что именно сегодня ее позвали на вечеринку в честь помолвки младшей сестры. Конечно, тащиться с гитарой, да еще и по холодной погоде невесть куда – не особо приятное времяпрепровождение, но было одно прекрасное обстоятельство: ЛЮБИМАЯ СЕСТРЕНКА выходила ЗАМУЖ за ОЧЕНЬ ХОРОШЕГО парня, который может сделать ее СЧАСТЛИВОЙ. Старшенькая улыбнулась этой мысли, представив свою крошку в подвенечном наряде, а потом – с забавным карапузом на руках.
«У нее получится, я знаю».
Люди – кто доброжелательно, кто с радостной улыбкой, а кто неодобрительно – смотрели ей вслед, не понимая, что такого привлекательного в этой тоненькой фигурке, облаченной в белое. А она была очень довольна собой – хоть и говорили ей, что белая одежда не для местных широт, особенно глубокой осенью. Но день ее порадовал сухой, хоть и холодной, погодой, к которой очень кстати пришлись и белые брюки, и белые, в блестящих стразах, сапоги до колена, и белый свитер, который она наконец-то докончила, и даже белая меховая куртка. Пожалуй, темными пятнами в ее имидже были только черный чехол для гитары, клатч, отделанный черным кружевом, и густые, темные волосы, падающие ей на плечи. Но это ничуть не портило общего светлого впечатления, напротив – добавляло в образ изысканности и шарма.
- А мы тебя уже заждались! – приветствовала ее младшенькая, приняв гитару и помогая раздеться. – Сначала за стол, а потом – я прошу тебя – сыграй!
- Для тебя – хоть звезду с неба! – улыбнулась белоснежка, проходя в комнату.
Общие друзья приняли ее несколько настороженно, поскольку достаточно долгое время она провела вне их компании. Но потом холодок в общении исчез. Все стало, как обычно: застолье, общий праздник, воспоминания и планы на будущее.
Отпив еще вина из своего бокала, она неспешно расчехлила гитару, удовлетворенно отметив про себя, что в комнате сразу установилась образцовая тишина.
- Посвящаю эту песню своей любимой сестренке и ее жениху. Счастья вам, дорогие!
Она взяла первый аккорд, перебирая струны, и запела приятным сопрано:

День молча сменит ночь за твоим окном,
Любимая моя.
Сеет прохладу дождь мокрым серебром
С приходом сентября.
Золотом листопад осыпает всю страну…
Дремлет осенний сад, словно ждет весну.

Хлопнула входная дверь, пропуская припозднившегося гостя. Открыв рот, чтобы начать второй куплет, она подняла глаза и остолбенела: это бы ОН.
«Только держись, только держись. Пой и держись» - билось в сердце, а воля собирала нервы в кулак, чтобы ничем не выдать горячего волнения.

Ночь пеленает дом, мы с тобой вдвоем,
Любимая моя…


* * *
Его первой мыслью было шагнуть за порог и раствориться в сгущающихся сумерках. «Я больше не могу быть сволочью и причинять ЕЙ боль». Она подняла на него светлые глаза теплого, нефритового оттенка, чуть вздернула брови, будто и не ждала его прихода, и продолжила песню. Где-то он ее слышал уже – незатейливая музыка, преисполненная романтики и лиризма. Однажды она сказала ему, за что любит эту песню. За что, кстати? За то что "ты у меня одна и не нужно слов"... Ей это было важно тогда. А теперь?
«Блин, уйти – подвести друга. Остаться – промучиться весь вечер, в том числе и тогда, когда она уже уйдет. Остается только напиться». Жгучее желание вновь забыться алкоголем появилось внезапно и словно ниоткуда, хотя он не употреблял ни капли спиртного с того момента, как устроился на новую работу. Зарплата была потрясающе высокая, даже в лучшие времена он не мог мечтать о такой. Он собирался оформлять кредит на машину, полностью отделился от родителей, поскольку мог сам содержать себя. Вроде все было супер, и все же чего-то не хватало…
Вокруг шумели гости, следовательно, душещипательная песня про взаимную любовь уже закончилась. Зато началась другая – с какими-то сказочными словами про золотистых драконов, которые охраняют всю жизнь чужой клад, и что это лучшее на свете колдовство, потому что ни один рыцарь, претендующий на ничейное сокровище, его не получит. Мораль сей басни – хочешь много, сделай сам. А с неба никому и ничего не упадет просто так.
Мелодия была такой простой и вместе с тем, такой пронзительной, гитарный перебор звучал то отрывисто, то был подобен нарастающей лавине, а то вдруг взлетал ввысь и кружил там, подобно дракону с янтарными глазами. Голос певицы выводил последние слова, а легкое движение руки по струнам совсем завершило песню.
- Давай еще! Ты молодец! А вот это сыграй, пожалуйста! - слышалось со всех сторон.
- А сыграй «Вальс-бостон»? – он даже сам удивился, до чего нахально прозвучал его голос – как будто об ее сейчас соблазнять собирается, честное слово!
«Давай, взорвись, выйди из себя. Покажи, что ты такая же, какой я тебя знал!» - молило его подсознание, а разум понимал – как она изменилась! Теперь ни одно его слово не заденет ее, ни на одно его замечание она не отреагирует своим обычным, по-королевски высокомерным замечанием, не рассмеется и не поставит его на место сальной шуткой. Даже если ей что-то не понравится, она просто встанет и уйдет: без объяснений и не прощаясь, так, что ее отсутствие заметят только тогда, когда она уже будет далеко отсюда, в безопасности вечернего автобуса, если не собственного пледа.
Но, вопреки его ожиданиям, она пожала плечами и объявила:
- Вальс-бостон. Белый танец. Милые дамы, приглашайте кавалеров.

На ковре из желтых листьев, в платьице простом
Из подаренного ветром крепдешина…

Дам в компании было не так много. Точнее были те, кто пришел со своими кавалерами, они же теперь и поспешили пригласить их на танец, неодобрительно выискивая в общем сборище потенциальных соперниц. Соперниц не было. Не было и одиноких девушек, зато одиноких кавалеров осталось целых три: он и двое его друзей. И она, с гитарой, в белом… Он хмыкнул про себя: «Кавалер обыкновенный. Одна штука. Пользовательские функции: приглашение на танец, собственно танцы, угощение вином, поддержание светских разговоров. Дополнительные функции, см. имеющуюся в наличии модель».
Она пела, легко перебирая струны гитары, а ему казалось, что тонкие пальцы пляшут не на гитарном грифе, а на оголенных проводах его души. Он сам не заметил, как начал подпевать, как его баритон смешался с ее чистым сопрано, и песня начала звучать по-другому.

Не уходи, побудь со мной, ты мой каприз…

Почему, почему она упорно смотрит на гитарный гриф, на аккуратность зажатых аккордов, на правильность перебора? Ведь стоит ей сейчас только поднять голову, встретиться с ним взглядом и… а что «и»? Она, бесспорно, увидит в его глазах все, что он хотел и не мог ей сказать все это время. Вот только нужно ли ей это теперь? Нужно ли ей это, когда она стала такой? Какой? Восхитительной, очаровательной, великолепно красивой – божественной…
«И все-таки, подними глаза. Посмотри на меня. Посмотри…»
Она не посмотрела.


* * *
Что творилось в ее душе в тот момент, ведало одно небо, которому она могла доверить свои тайны и свое сердце. Ей казалось, что, не сдержись она и не возьми себя в руки, нервные пальцы начнут срываться, заученные аккорды вылетят из головы настолько, что вернуть их обратно сможет только чудо, а она сама, забыв про величие и образ Сияющей Светлой, вылетит отсюда с такой неприличной поспешностью, что всем станет все предельно понятно. А ей это было не нужно.
«Зачем, зачем это все? Молодец, сестренка, могла бы и сказать. Ага, как же, могла – знает же прекрасно, что в таком случае меня бы тут не было… и правильно, что не сказала. А ты, а ты тоже хорош – вальс-бостон тебе подавай! Я не умею петь эту песню, никогда не умела! И даже сейчас получается не очень, хотя все, по ходу, просто млеют от восторга! Я чувствую, что ты сейчас смотришь на меня, не смотри, не надо. Не смотри, иначе я зареву, зарыдаю, а я больше не хочу плакать из-за тебя. Тебя никогда не было. Ты мне приснился. Ты приснился… приснился… Я просто спала… Теперь я проснулась».
Вместе с последней мыслью она провела рукой по струнам, заканчивая песню, и подняла на ликующий зал светящиеся теплом и зеленью глаза. Теперь она знала, что делать.
- Дорогие мои, спасибо вам за внимание! Объявляю еще одну песню, а потом – перекур. Простите, но голосу тоже нужен отдых. Следующую песню я посвящаю всем вам с искренним пожеланием того, чтобы в ваших сердцах всегда жила любовь и чтобы вы любили с такой самоотдачей, ничего не требуя взамен, не скупясь на нежность, на ласку, на теплое слово, будто каждый день в вашей жизни – последний, и именно в него нужно вместить всю любовь, на которую способно ваше сердце! Любите друг друга!
Пальцы привычно заскользили по гитарному грифу, зазвучал перебор, а потом сквозь ее сомкнутые губы прорвались слова, которые она давно, очень давно не произносила и даже не пробегала глазами:

Она сидит, спокойна и чиста,
Смотря внимательно и строго.
В глазах сияла доброта,
Еще когда зашла с порога…


* * *
Когда он услышал первую строку новой песни, его сердце сделало сальто и бешено забилось в неистовом ритме. Она пела его стихи. Причем те стихи, которые он когда-то посвятил ей, написав на открытке ко Дню рождения. Он не думал, не подозревал, что она их сохранила, не выбросила и не избавилась от них, как от ненужного барахла, некстати напоминающего о прошлой жизни.
Значит, все это время они хранились у нее, и она даже положила их на музыку, СВОЮ музыку. Зачем?
Внезапно он столкнулся с ее взглядом, и его словно обдало горячей волной. Такое ощущение бывает, когда жарким летом вас вдруг закружит порыв ветра, обжигающий и свободный. Она свободна, как ветер! В ее взгляде была небесная твердь, тепло и надежность земли, вольность ветров и просторных далей, чистота воды и простота хлеба. Она была всем одновременно, и олицетворяла все и всех, начало и конец. Наверное, потому, что все это любила с присущей ей отвагой и нечеловеческой силой, великодушием. Как это все помещалось в таком маленьком сердечке? Почему он не видел, не сумел увидеть этого раньше?

Хочу всегда быть только с ней, чтоб одного меня любила,
Чтоб каждый вечер провела со мной, а утром никуда не уходила…

Самые главные, самые нужные, единственно верные слова, которые он написал еще Бог знает когда, предназначались одному только человеку, одной ЕЙ от самого сотворения мира и навеки вечные! Самое большое его желание, стремление, самый большой дар, который он мог себе пожелать – ОНА! Он прошептал последние строки песни еще раз, не надеясь, что она услышит его. Или поймет. Или простит… А где она? Где?
Он вскочил на ноги и понял, что комната наполнилась привычным шумом: девчонки заливисто смеялись, парни что-то обсуждали в соседней комнате. А ее нигде не было, как не было и гитары, и чехла, и белого клатча, отделанного черным кружевом. Не было белой меховой куртки и едва уловимого аромата качественного парфюма. И, словно в насмешку, возле маленьких пыльных следов на ковре в прихожей одиноко покоился враз потускневший искусственный камешек.
- Ты чего грустный такой? – спросил его друг, тот самый счастливый жених, которому совсем скоро предстояло стать молодоженом.
- Где она?
- Домой ушла. Отдохнуть хочет. Не бесись, ее можно понять – у человека последние выходные дома, перед поездкой на стажировку. Пусть хоть их проведет нормально!
- Какие последние выходные? – он озадачивался все больше и больше.
- Она в понедельник уезжает на стажировку. Ее больше не будет в городе.
Он бросился за курткой, спешно застегнул ботинки и выбежал на улицу. Сгущающиеся сумерки практически превратились в ночь, но даже в этой ночи можно было разглядеть в конце улицы одинокую белую фигурку, с черным чехлом на плече.
Когда он догнал ее, его сердце билось так, словно хотело выпрыгнуть из груди прямо к ней в ладони и раствориться в них, чтобы быть с ней всегда.
- Стой, дай отдышаться.
Она терпеливо ждала, изредка беря его за руку и спрашивая, все ли в порядке. В порядке было все, сердце возвращалось на круги своего ритма, отмеривая привычные «тук-тук, тук-тук».
- Куда же ты собралась? – он очень старался, чтобы его голос звучал непринужденно и даже весело.
- Домой, куда же еще! – загадочно усмехнулась она.
Он вытащил пачку «Русского стиля», раскрыл и вздохнул – опять забыл купить сигареты. Она заметила это, и вытащила из маленького клатча черный квадратик.
- Угощайся!
- Черное «Собрание»? Ты куришь?
- Нет.
- Понятно. Значит, он курит! – в душе начала подниматься ярость. Девушка, женщина, которую уже вновь считаешь своей (а если быть до конца честным, и не переставал считать своей) носит в сумочке сигареты для другого мужчины!
- Нет, – она была спокойна, как звезды перед рассветом.
- Что «нет»?
- Просто нет.
Он помолчал, не зная, как это расценивать. Потом взял пару сигарет из ее пачки, затянулся одной, а вторая скользнула в белую пустоту «Русского стиля».
"Пусть будет. Это же от нее".
- Это правда, что ты уезжаешь на стажировку?
- Да. Я выиграла престижный конкурс от одного очень известного фонда, и теперь, помимо приза за первое место, мне досталась и поездка за рубеж, на стажировку и повышение квалификации! – в ее голосе звучала гордость и ликование. Он тоже тихо порадовался за нее, молодец, всегда стремится к новым вершинам, ставит перед собой прекрасные цели и летает очень высоко.
«А дотянусь ли я до нее? Да, если достоин, то должен дотянуться!».
- Куда ты едешь?
- Я буду писать, – ответила она невпопад.
До остановки они дошли молча. Неизвестно когда начавшийся снег ложился ему на плечи, на ее распущенные волосы и на гитарный чехол. О чем она думала? А он? Могли ли они думать друг о друге? Могли. Думали.
Вдалеке показался автобус.
- Мне пора, – говорит она и смотрит на него. – Не нужно нам было видеться.
- Нет нужно! – он сам удивляется своей настойчивости и решительности. – Если ты веришь, что все в этом мире происходит не зря, то верь, но поверь также и в то, что я тебя люблю!
- опять? – она прищуривает свои кошачьи, миндалевидные глаза.
- Снова! – он почти кричит, не в силах выносить этого щемящего чувства в груди, кажется – скажи ей все, избавься от этой боли, раздели все, что ты чувствуешь с той, которая всегда понимала тебя по-настоящему, принимала таким, какой ты есть, видела в тебе мужчину, достойного любви, человека и личность в первую очередь!
Но она молчит, и только предательски блестят глаза.
- Да, я люблю тебя! Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю! Я поеду с тобой в твой Питер, если ты захочешь, я не буду препятствовать твоей безумной идее купить мотоцикл! Я стану для тебя вампиром, твоим Джаспером, твоим эльфом, тем, кого ты всегда мечтала встретить! Я обвенчаюсь с тобой в часовне твоей любимой святой Ксении, если для тебя это важно! Я сделаю для тебя все, что угодно, стану, кем угодно, только останься рядом.
Она молчала. Все равно молчала, несмотря ни на что. Она просто ждала свой автобус.
- Как долго ты это понимал… - шепчет она, и по ее щекам сбегают две мокрые дорожки, серебрящиеся в свете фонаря.
- Уж извините! – шутливо разводит он руками, прекрасно понимая, что сейчас уже не до шуток.
- Я не откажусь от этой поездки. Я уже один раз отказалась от учебы в Венгрии, и подобной ошибки больше не повторю. Но знай, что я вернусь. А ты – обещай, что дождешься меня!
Он потрясенно посмотрел ей в глаза – все же что-то от той нежной девочки, с которой он познакомился в начале октября на студенческом сборище по интересам, осталось в ней навсегда. И это что-то сейчас давало ему надежду, хрупкую и слабую, но это было.
- Я буду ждать тебя.
Она приблизила свое лицо к его, аккуратно коснулась нежной округлостью рта уголка губ, продолжая двигаться все ближе и ближе к центру и наконец, превратив свою любовную игру в глубокий поцелуй.
- Ну, тогда приезжай меня провожать в понедельник утром! – она улыбается и запрыгивает в свой автобус, машет ему рукой.
А он, посылая ей воздушный поцелуй через еще не успевшее замерзнуть пластиковое стекло, тихо шепчет:
- Я обязательно дождусь тебя, мое солнышко…

@темы: волшебство, взаимоотношения, добро, любовь, проза, чудеса

21:52 

Вера - предшествие чуда
Посвящение моему голубоглазому эльфу, моему Радости-Морю
Вечер сиреневый тихо спустился на крыши,
В небе вельветовом ясные звезды мерцают.
Где ты, любовь моя? Может, сейчас меня слышишь?
Ты далеко. О тебе ничего я не знаю...
Тающий снег исчезает с равнин и предгорий.
Черное дерево ветками сонно качает.
Грустно и холодно. Знаю, увидимся вскоре...
Голубоглазый, в ночи мое сердце скучает!
Ветер холодный на севере снежном родился,
Ветер летит – так послушен он властному зову.
Я отпускаю его, как прекрасную птицу:
Оберегать тебя будет он снова и снова.
Ласковый вечер протянет мне тихо ладони,
Светлое небо о чем-то далеком вздыхает.
Море мое! Мой надежный, родной и спокойный!
Знаешь, тебя вечерами мне так не хватает...

@темы: любовь, волшебство, стихи, эльфы

21:51 

Вера - предшествие чуда
Любимый спит.
На моих руках ты засыпаешь,
На колени голову склонив.
Милый, ты себе не представляешь,
Как ты, спящий, ангельски красив.
Одухотворен небесным светом,
Тихо улыбаешься во сне.
Дух со мной. Сознанье бродит где-то.
Сладко грезишь. Может, обо мне?
Шевельнуться лишний раз не смею,
Чтобы ненароком не спугнуть
Снов твоих. И лишь ладони греб
о твою пылающую грудь.
Вечером глаза ты открываешь,
Догорит закат былого дня.
Милый, ты себе не представляешь,
Как ты много значишь для меня!

@темы: любовь, волшебство, стихи

Gloren'ka

главная